Постепенно она осознавала, какую реальную власть получила, став избранницей императора, и поняла, что может добиться исполнения многих своих желаний, почти всех — надо только правильно об этом заявить. Однажды Павел при разводе караула (она при этом присутствовала) накричал на офицера, который, по его мнению, недостаточно громко и четко отдавал команды. И не только накричал, но и сорвал с несчастного поручика эполеты и повелел разжаловать его в рядовые. Анна же была уверена, что во всем виноват сильный ветер, дувший в тот день, — он относил слова офицера в сторону, и государь их плохо слышал. В тот же вечер она обратилась к Павлу, убеждая его отменить несправедливое наказание. И о чудо! — на другой день поручик был помилован, ему было возвращено офицерское звание.
В другой раз ей подумалось, что открытое пространство перед дворцом выглядело бы гораздо наряднее, если бы было украшено цветами. Стоило ей высказать эту мысль императору, как уже на другой день возле дворца появились рабочие с лопатами, а спустя неделю здесь радовали глаз отличные цветники.
Между тем ее жизнь в Павловске обогатилась новым впечатлением — конными прогулками. Граф Донауров сдержал свое обещание и начал давать ей уроки верховой езды. Когда Анне первый раз подвели лошадь, на которой ей предстояло учиться, и сказали, что зовут ее Артемида и что она весьма послушная, — Анна вся сжалась от страха. Ей казалось, что она и минуты не усидит на этом огромном животном, что лошадь ее непременно сбросит, тем более что ездить ей предстояло не как мужчины, обнимая круп лошади ногами. Для дам такая позиция считалась крайне неприличной, женщины ездили исключительно боком, свесив обе ноги на одну сторону, и седла у них были специальные, приспособленные для такой езды.
Однако, к удивлению самой Анны, у нее с первого же занятия стало все получаться. И уже спустя неделю они с графом совершали несколько кругов по парку до обеда и несколько раз повторяли эту поездку ближе к вечеру. Граф научил Анну легко и непринужденно садиться на коня и спрыгивать с него, управлять движением животного. К концу недели Анна уже научилась переходить на рысь, а потом и в галоп и так же быстро останавливать лошадь. После этого Донауров почтительно доложил императору, что княжна Лопухина готова совершить с ним конную прогулку. И теперь она ездила уже не с графом, а с государем.
Впрочем, надо отметить, что она общалась не только с императором. Ее общение с Донауровым, Обольяниновым и другими придворными, составлявшими ближний круг Павла, стало более интенсивным. Она познакомилась также с братьями Александром и Алексеем Куракиными, Сергеем Плещеевым, Федором Растопчиным, с адмиралом Григорием Кушелевым. Все они обращались с ней крайне почтительно, совсем как с царственной особой, и это ей, конечно, льстило.
Но главным содержанием ее жизни в Павловске, конечно же, оставалось общение с Павлом. Они проводили вместе много времени — и на прогулках, и во время обеда, и после него. Теперь император делился с ней не только своими мечтами, сокровенными желаниями. Он рассказывал о текущих государственных делах, о том, что занимало его каждый день. Она замечала, что иногда он словно бы ждет от нее совета, подсказки и что она легко может дать такой совет и таким образом повлиять на ход государственных дел. Но ей этого вовсе не хотелось. Ее не интересовали отношения с Портой или Францией, Австрией и Англией, хитросплетения европейской политики. Она с трудом вникала в содержание указов, которые Павел собирался издать — и перед тем рассказывал ей их содержание. Она не желала вмешиваться в назначения, которые сделал или собирался сделать государь. Павел вскоре заметил это и высказался по этому поводу так:
— Вы снова и снова доказываете мне, сколь вы отличаетесь от прочих придворных. Многие из них дали бы отрезать себе руку или ногу, чтобы только иметь возможность повлиять на назначения, что я делаю. Ведь я в силах даровать тому или иному лицу власть обширную, предоставить в его ведения огромные пространства и позволить распоряжаться значительными средствами. И весьма многие лица, даже из числа приближенных ко мне, желали бы сами занять такое место или посадить на него своих родственников. Вы же остаетесь к этим назначениям совершенно равнодушной, вы без всякого интереса проходите мимо этих «сокровищ Аладдина». Но при этом вас никак нельзя назвать равнодушной, невнимательной. Нет, вы весьма внимательны, когда дело касается любви или ненависти, нежности, страдания, отмщения, чести. Вы помните все, что я вам рассказывал, вы храните мои сообщения в сокровенных уголках вашей души. О, как мне дороги эти ваши особенности — ваша способность сочувствовать, ваша бескорыстность!
