С того часа жизнь ее вошла в спокойное русло. Впрочем, это спокойствие было относительным — ибо характер императора был не таков, чтобы все вокруг него совершалось размеренно и чинно. Сопровождая государя на прогулках, сидя с ним за одним столом, беседуя с ним в его кабинете (это случалось в дождливые дни, когда отменялись прогулки), Анна лучше узнала этот противоречивый, причудливый характер. Павел любил порядок и хотел, чтобы все в государстве совершалось строго по утвержденному им артикулу. При этом он сам то и дело менял принятые им же решения, отменял сделанные назначения, переносил сроки смотров. Он был бешено вспыльчив и мог, не разобравшись, кидаться с палкой на офицеров, вызвавших его гнев. Но при этом он быстро отходил и легко прощал провинившихся — хотя иногда провинности были вполне реальные, и люди заслуживали наказания. В результате подданные его боялись — но не настолько, чтобы не таить в душе обиду и желание поквитаться с обидчиком. В сущности, он был слабым человеком, на плечи которого легла непомерная, слишком тяжелая для него ноша государственного управления.
С того памятного обеда в Итальянском зале жизнь Анны, можно сказать, текла более или менее спокойно. Государь больше не делал попыток обнять ее, поцеловать или каким-то другим образом добиться ее близости. Самое большее, что он себе позволял, — это нежно сжимать ее руки, греть их у себя на груди и покрывать их поцелуями. Тем не менее нельзя было сомневаться в характере его чувства к ней. Это чувство выказывало себя и в поцелуях, и в страстных взглядах, которые государь бросал на свою спутницу и друга, и в словах, которые он произносил. Так, однажды (это случилось спустя примерно месяц после того памятного обеда) во время прогулки Павел заявил:
— Ах, я желал бы, чтобы вы были моей императрицей — вы, а не Мари! Увы, это невозможно. Но вы все равно останетесь для меня императрицей — но не той, что сидит рядом со мной на троне во время церемоний, а той, что безраздельно царит в моем сердце. Вы останетесь моей императрицей сердца! И мне ничего для вас не жалко! Ничего!
Разумеется, она отругала его за это признание, указала, что оно задевает Марию Федоровну, которая ничем не заслужила такого пренебрежения. Ругала, корила — но при этом в душе не могла не признаться себе, что такое внимание, такая любовь государя ей лестны. И дело было не только в удовлетворении ее честолюбия, не только в почтительных взглядах людей, окружавших императора, — его секретарей, помощников и друзей, и даже не в том, что сама императрица Мария Федоровна смирилась с тем, что никому не известная московская девица заняла ее место в сердце государя. Да, императрица смирилась и уже не позволяла себе никаких замечаний по адресу Анны. А дамы из окружения государыни при встречах почтительно склонялись перед мадемуазель Лопухиной. Кроме того, она заметила, что та дама, которая смотрела на нее с самым большим презрением и даже с ненавистью, исчезла из дворца, ее больше нигде не было видно. Когда Анна спросила об этом у графини Чесменской, та объяснила:
— А, так вы говорите о госпоже Нелидовой. Вы должны знать, что ранее государь был с нею близок… весьма близок. Но после вашего появления он приказал госпоже Нелидовой удалиться из дворца, и она уехала в Эстляндию.
Так вот, дело было не только в этой всеобщей почтительности, что окружала ее в Павловске. Государь не зря произнес слова о том, что ничего не пожалеет для своей возлюбленной, избранницы своего сердца. Как-то за обедом он заявил ей:
— Вы не поверите, Аннет, как мне досадно, что вы не имеете никакого титула и все обращаются к вам запросто, называя «сударыня», меж тем как вы достойны самого высокого титула, какой только существует в моем государстве! Вы должны зваться графиней, а еще лучше — княгиней!
— Но такое возможно только в том случае, если бы я вышла замуж за лицо, носящее такой титул, — заметила она.
— Почему же? — пожал плечами Павел. — Есть и другой способ…
И уже на следующий день она узнала, что за способ избрал император. Узнала она это, когда увидела карету своего отца, остановившуюся перед дворцом. Император вызвал генерал-прокурора Лопухина, для того чтобы торжественно даровать ему титул князя — и не просто князя, а светлейшего, ранее такой титул носил только Меньшиков. Видимо, оттуда, из времен своего почитаемого прадеда, Павел и заимствовал эту идею.
С того дня Анна стала носить титул княгини. Соответственно изменилось и обращение к ней придворных. Поклоны при встречах стали более низкими, слова — более почтительными и даже льстивыми.
