Она ничего на это не ответила, не возразила, боясь, что голос выдаст ее, что, придумывая объяснения, почему просит не оставлять князя надолго за границей, запутается и вызовет подозрения императора. Она знала, что не умеет лгать.
Вот так Анна в последний раз увидела своего избранника. Приехав домой, она кое-как дошла до своей комнаты, повалилась на кровать и разрыдалась. Кому она могла открыть свое сердце? Своей крепостной служанке Глаше? Княгине Марии Чесменской? Своей мачехе? Ни одна из них не могла понять ее вполне. Она любила — и, кажется, могла надеяться на взаимность, но пока не услышала от возлюбленного слов любви. А он уезжал в далекие края, и уезжал надолго. Поскольку они не были помолвлены, она не могла писать ему, а он — отвечать. Причем судьба ее возлюбленного целиком зависела от человека, который явно любил ее, говорил об этом открыто! Все зависело от него, от государя! Как ей вести себя в этих обстоятельствах? Надо скрывать свое чувство к князю от Павла, чтобы в приступе ревности император не погубил ее возлюбленного. А значит — надо скрывать это чувство и от всех, чтобы кто-то ненароком не выдал ее тайны. Молчать, таить в своем сердце… Да, так она и должна поступать отныне.
Спустя три дня Анна стороной узнала об отъезде князя Гагарина. Она выслушала эту новость, ничем не выдав своих чувств. Не выдавала она своих чувств и в последующие недели. Лицо ее стало строже; она словно повзрослела. Павел, чутко следивший за всеми переменами в ней, заметил это и как-то сказал:
— Ты стала какая-то другая. Словно я знакомился с девочкой, еще совсем ребенком, а теперь передо мной взрослая женщина.
— И что, это плохо? — спросила Анна.
— Нет, не плохо, но… Пожалуй, ребенком ты мне нравилась больше. Я чувствовал себя рядом с тобой взрослым, покровительствовал тебе. Теперь же я вижу в твоих глазах ум, в лице — твердость. И мне уже не хочется покровительствовать, а хочется, напротив, спрашивать совета. Да, ребенком ты мне больше нравилась, но такую вот, взрослую, я сильнее люблю.
Она взглянула на него со смешанным чувством, в котором присутствовали и удивление, и растерянность, и… еще, пожалуй, растущее уважение. Она осознала, что император, такой нечуткий к другим, такой эгоистичный, взбалмошный, является единственным человеком, который глубоко ее понимает. Никто не понимал ее так, как он…
Так, в ожидании, прошел остаток зимы. Пришедшая весна взломала лед на Неве, растопила снега. Недели две в городе ходили тревожные слухи о возможном наводнении. По распоряжению императора городские власти приняли все меры для отражения бедствия. Однако река, вначале сильно поднявшаяся, остановилась, ветры сменились и теперь дули с юга, наводнения не произошло.
В апреле, после Пасхи, двор начал готовиться к переезду в Павловск. Одновременно с верфей Адмиралтейства императору доложили, что строившийся там корабль завершен и готов к спуску на воду, корабельщики почтительно просили государя дать новому фрегату имя и назначить дату спуска. Павел назначил спуск корабля на 29 апреля, имя же фрегату обещал объявить в тот самый день.
В назначенный срок он сам, вместе с императрицей и со всей свитой, явился на верфи, расположенные в устье Невы. Накануне Павел послал на верфи Никиту Обольянинова с распоряжением об имени, присвоенном кораблю, за ночь его предстояло нанести на борт судна, на шлюпки, спасательные круги и другие части.
И вот император со свитой прибыли на верфь. Анна, конечно же, была там, шла рядом с императрицей, согласно своему статусу. Корабельщики подвели высоких гостей к помосту, с которого им предстояло наблюдать за торжеством. Фрегат, стоявший на катках, возвышался над ними. Верх его, с названием судна, был накрыт полотнищем, словно статуя, которую предстоит открыть.
Свита заняла помост, Анна стояла совсем рядом с государем. Императрица, имевшая слабое зрение, и ряд придворных поднесли к глазам бинокли. Государю подали прикрепленную на канате бутылку шампанского, которую предстояло разбить в честь спуска судна. Павел обернулся к Анне, почему-то заговорщицки ей улыбнулся — и отпустил канат. Набирая скорость, бутылка ударилась о борт судна, разбилась, пенный поток потек по борту. В ту же минуту по сигналу корабельного инженера подчиненные сдернули покрывало, и взорам присутствующих предстало название корабля: «Благодать».
Анна почувствовала, что краснеет. Она не слишком знала греческий язык, но в такой-то мере знала. Она понимала, что означает надпись на носу корабля: ведь ее имя и переводилось с греческого как «благодать». Корабль был назван в ее честь, в этом не было никаких сомнений. Придворные перешептывались, Анна ловила на себе взгляды, и не сказать, чтобы доброжелательные. Она также заметила, что лицо Марии Федоровны словно бы окаменело.
