Встреча с Хендриком Ван Дейком заняла от силы десять минут, в Особняке же Анджела расспрашивала меня о ней целый час. Ее интересовали мельчайшие подробности – от того, во что Хендрик был одет, до того, какой марки был забравший его автомобиль. Я вышла из ее кабинета совершенно выпотрошенной, с одной единственной мыслью в голове: Хендрик Ван Дейк, каким бы странным он мне не показался, был очень важным человеком.
И что-то подсказывало, что мы с ним еще увидимся.
Качели на заднем дворике Особняка были какими-то неполноценными. Слишком широкое сиденье не позволяло толком держать равновесие: раскачаться до ветра в ушах и радости от сменяющихся чувств взлета и падения было невозможно. Мне хватило одной попытки, закончившейся падением на спину, чтобы интерес к этим качелям испарился без следа.
А вот Шейна здесь застать можно было каждый вечер. Он сидел на качелях ко мне спиной, утопив носки кроссовок в траве и слегка покачиваясь. Я услышала тяжелый выдох, и облачко сигаретного дыма взметнулось в стремительно остывающий к ночи воздух. Шейн находил умиротворение, сидя здесь и созерцая с вершины холма ночную Прагу. Внизу мерцала Влтава. Кто-то запускал фейерверки с Карлова моста, но звуки залпов до нас не долетали. Прага никогда не спала по-настоящему.
– Что не так с метро Варшавы? – спросила я, оказавшись на достаточно близком расстоянии.
Плечи Шейна взметнулись вверх, от неожиданности он потерял равновесие – и тут же восстановил его, ухватившись за цепи. Его испепеляющий взгляд прожигал даже сквозь ночной сумрак.
– Клара. – Шейн стиснул сигарету зубами. – Избавься от привычки подкрадываться ко мне в темноте. Нельзя допустить, чтобы я подавился сигаретой и умер, понимаешь? Должен же в Особняке оставаться хоть кто-то красивый.
Я закатила глаза и подошла ближе.
– Варшава, – повторила я настойчивее. – Что там с Варшавой, Шейн?
– А мне казалось, мы это уладили еще в Москве, – буркнул он. – И вообще, ты ведь не любопытная.
– Сегодня любопытная.
– Ничего себе. Но ты ведь знаешь, что говорить о делах нам нельзя.
Я хмыкнула со всем красноречием, на какое была способна.
– Ну ладно, – игриво сказал Шейн, поворачиваясь ко мне. – Но информация – это ресурс. И вряд ли у тебя есть что-то, что бы меня заинтересовало…
– Сегодня я встречалась с клиентом Анджелы лично, – сказала я.
В контракте был пункт о том, что прямых взаимодействий с заказчиками мы должны избегать. В целях безопасности секрета Анджелы Боттичелли, ее Особняка и ее курьеров.
– И что? – Шейн постарался выглядеть равнодушным, но я чувствовала растущую в нем заинтересованность. – Он таки рептилоид?
Эту теорию Шейн озвучил на первом для меня собрании в Большом кабинете. В своей манере говорить абсурдные вещи серьезным тоном он предположил, что мы доставляем посылки замаскированным под людей пришельцам. Я долго не могла понять, шутит он или нет, но больше, конечно, пялилась как завороженная на его прекрасное лицо. Кстати, возможно, именно в тот день, после первого слова о рептилоидах, Шейна возненавидела Нана.
– Выглядел вполне человеком, – сказала я, почему-то гораздо серьезнее, чем требовалось для ответа на такой вопрос. – Но он и правда был странный. Предлагал сводить меня в музей.
– Это эвфемизм? – с гаденькой улыбкой уточнил Шейн.
– Иди к черту. – Я фыркнула. – Твоя очередь, красавчик. Что не так с метро Варшавы?
– Ничего конкретного, правда.
– Неправда.
Он поднял глаза, и в этот момент все вдруг перестало казаться нормальным. Смутное беспокойство охватило меня даже раньше, чем Шейн заговорил – неожиданно тихо, без игривых ноток в голосе.
– Посмотри на нас, Клара. Всего лишь курьеры, играющие в обмен бесполезными крохами информации, как будто это и правда что-то значит.
Он с силой вдавил тлеющий кончик сигареты в землю, и на его лице на мгновение отразилась чистая, ничем не разбавленная ненависть, – как будто он расправлялся не с последней искоркой света в сгущавшихся сумерках, а со всеми своими врагами сразу. Это была еще одна эмоция, прекрасно выглядевшая на его выразительном лице, но я смотрела не туда. Рукав свободной черной рубашки Шейна задрался, когда он погасил сигарету, и я увидела тонкую полосочку, пересекающую его запястье. Алую. Свежую.
Это случалось и раньше, но почему-то сейчас увиденное застало меня врасплох. В животе похолодело. Проследив за моим взглядом, Шейн горько усмехнулся.
– Зачем ты это делаешь? – Внутри меня боролись острое чувство неправильности происходящего и сомнение: имею ли я право задавать этот вопрос?
– Я не знаю, Клара. – Он одернул рукав и потер порез через ткань. Я невольно поморщилась. Это «я не знаю» прозвучало так просто и искренне, что в горле у меня запершило.
– Ты бы его обработал.
– Чуть позже.
Я кивнула, не представляя, как облечь эмоции в слова. Шейн резал себя. Неглубоко, нечасто, но этого было достаточно, чтобы в его гардеробе не оставалось места для одежды с короткими рукавами. Над свежим порезом почти до самого локтя располагались шрамы от старых – заметные и не слишком, параллельные и пересекающиеся.
