Аномалия полностью

– Конечно, до Шейна нам всем далеко, – притворно вздохнул Оскар, без энтузиазма потерев зеленый след от маркера на запястье. – Но ты именно такая милашка, как я изобразил. Как тебе?

Судя по тому, насколько увиденное мне понравилось, не особо сверялся с оригиналом. Нарисованная Клара смотрела пронзительно и тревожно, словно ее что-то пугало. Оскар проделал отличную работу, и даже мой правый глаз, испорченный частичной гетерохромией – осколком зелени в карей радужке, – в кои-то веки показался мне изюминкой, а не нелепостью.

– Можно я посмотрю остальные рисунки?

Оскар кивнул и, встав из-за стола, пошел к кофеварке. Я заняла его место и перевернула страницу.

Я считала, что один художник не был способен проигнорировать красоту Шейна. Конечно же, и Оскар не устоял. Нарисованный Шейн сидел на ступенях Особняка с сигаретой во рту – рука приглаживает волосы, от тлеющего кончика сигареты по коже разбегаются оранжевые рефлексы, воплощение драмы и красоты. Шейн был похож сразу на обоих скандальных Люциферов, созданных братьями Гифс для собора Святого Павла. Тех самых, которые были непозволительно горячи для храма господнего и своим видом словно призывали прихожан пересмотреть свои верования.

На следующей странице блокнота меня ждали руки Женевьевы, держащие кружку. Выпирающие косточки и идеальной формы ногти. Дальше – великолепный профиль Анджелы. Утрированно зловещее лицо Джозефа в тенях. Грязный набросок, на котором, тем не менее, четко проступал Карлов мост.

– Ты очень талантлив, – выдохнула я, листая блокнот, и очередная зарисовка заставила меня недоуменно замереть над ней.

Это был быстрый скетч, сделанный черной ручкой. Я не знала изображенного на нем человека. Нос с легкой горбинкой и резко очерченными ноздрями, опущенные вниз уголки тонких губ, упрямый подбородок. Глаз видно не было – частично их скрывали растрепанные волосы. Частично Оскар решил их не прорисовывать.

– Кто это? – спросила я, поднимая взгляд на Оскара. – Образ из головы?

– Нет, – качнул головой он, забирая альбом. – Увидел его у нас в саду как-то утром.

По какой-то причине услышанное взволновало меня сильнее, чем должно было. Я удивилась собственным чувствам. В Особняке часто бывали незнакомцы. Личные водители Анджелы. Мастера, менявшие устаревшую проводку. Сотрудники клининговой службы. Доставщики еды. Один раз я видела девушку с ярко-красным каре – и приняла ее за нового курьера, – но больше она не появлялась. Я скомкано попрощалась с Оскаром и вышла из Особняка в смятении.

Никакого слепого дождя на улице, на траве ни росинки – странное окно в моей комнате могло обманывать сколько угодно. Порывы апрельского ветра в спину догоняли меня до трамвайной остановки. Я скрылась от них в подъехавшем трамвае, а затем на станции метро. Пришлось раскошелиться на суточный билет – задание должно было занять как минимум пару часов, а рисковать и брать более краткосрочный я не рискнула. Не хотелось повышать вероятность неприятного разговора с контролером на обратном пути.

Этот маршрут я использовала уже дважды, и он был одним из самых простых. Оказавшись на станции Музей, я должна была сменить ветку, пропустить несколько поездов, и смело двинуть в сторону одной из конечных. И когда темнота туннеля в очередной раз оборвалась освещенной платформой, со мной в вагоне находились уже совсем другие люди.

Я вышла на станции Золотые Ворота. В глаза бросилась затейливая мозаика в арках у путей, которую мне еще ни разу не удавалось рассмотреть – вокруг меня сомкнулась переместившаяся из поезда толпа, и следовало думать о том, как бы не потерять в ней свое направление. Оказавшись в потоке, не признававшим концепции личного пространства, я едва сумела вырулить в нужную сторону. Пока я выбиралась, чей-то локоть врезался мне в предплечье. Я охнула от боли.

И то ли этот случайный тычок задел какой-то нервный центр у меня в мозгу, то ли боль отрезвила меня, заострив чувства, но я вдруг поняла: что-то не так. Что-то действительно не так. И пусть определить, что именно, не получалось, ясно было одно: я не смогу это проигнорировать.

Быстрым шагом я направилась к эскалатору.

Нужно было держать себя в руках, не привлекать никакого внимания. Я тщательно следовала этому правилу. Никто не должен был знать, кто я и чем занимаюсь. Никто не должен был знать про Особняк, про аномалии, срезы и посылки. Я старалась быть осторожной, я всегда была осторожной, и несмотря на это часть реальности, которая должна была остаться в пражском метрополитене, приехала со мной в Киев.

Но как это возможно?

Ноги одеревенели, но я просто не могла остановиться. Позже я пыталась вспомнить, как именно поняла, что меня преследуют. Я никого не видела – но, по правде говоря, и не решалась обернуться, чтобы понять, что это: паранойя или сбывшееся предчувствие. Потеснив группу американских туристов, я поднялась вверх по эскалатору. Я была напряжена, ладони вспотели, и сознание просто перестроилось, не оставив шанса сомнениям, имели ли мои опасения реальную почву.