Яшка испуганно съёжился и едва не свалился со стула.
«Сломался», — отметил про себя я.
Походя на изрыгающего огонь дракона, майор продолжал гневно верещать:
— Тебя видели, как ты после убийства старухи пробирался по задворкам с ружьём в руках.
— Это был не я!
— Нет, ты! Где ребёнок? Говори! Говори сейчас же! Или я прикончу тебя прямо сейчас, без всякого суда!
— Спроси у него! — провопил Яшка, указывая на меня. — Это он извёл мальчишку! А я никого не убивал!
Яшкино обвинение повергло меня в ярость. Моя кровь воспламенилась, в душе заиграла буря. Я уже приготовился вскочить, чтобы изо всех сил заехать по его физиономии, — оставить такую чудовищную клевету без реакции было невероятно трудно, — но грозный окрик Ланько вернул меня на место.
— Сядь!
Яшка продолжал истерично верещать. Его голос повышался с каждой произносимой им фразой.
— Ему только Наташкины деньги нужны. Она баба богатая. А отпрыск её был для него как балласт. Вот он от него и избавился, чтобы не мешал. Я это понял, когда он ко мне домой приходил. Зинка всегда была дурой. Дальше собственного носа ничего не видела. Снюхалась с ним, сделала всю грязную работу, он её и убрал, чтобы не болтала. А вы всё на меня свалить хотите.
Я едва не задохнулся от такой наглости. И если бы не безжалостный взгляд майора, в котором светилось откровенное недоверие к Яшкиным словам, того бы ничто не спасло от моих кулаков.
— Факты? Факты? — потребовал Ланько.
— Нет у меня фактов.
— Ну а нет — тогда и не клевещи. Угодил, как курица в ощип, и не знаешь, как из него выбраться. Несёшь всякую ахинею.
— Никакую не ахинею! — вскричал Яшка; его буйство невидимыми флюидами заполонило всю комнату; я почувствовал, что его трясучка начинает передаваться и мне. — Хотите, я вам всё расскажу? Всё без утайки. Всё как было. Вы только меня выслушайте. Ей богу, буду говорить правду.
— Сделай уж такое одолжение, — снисходительно кивнул майор.
Яшка глубоко вдохнул и приступил к изложению своей истории.
— Значит так. То, что с Зинкой приключилось что-то неладное, я понял ещё в тот день, когда пропал пацан Наташки Буцынской. Про пропажу пацана я, правда, узнал позднее. Но в тот день я к Зинке заходил. Это было вечером. Она была сама не своя. Смурная, неразговорчивая, нервы навыпуск, и какая-то перепуганная. Обычно она меня к себе на ночь пускала — там, выпьем, перепихнёмся, — а тут вдруг взяла и выставила. Говорит: «Не до тебя». Спрашиваю, в чём дело — отмалчивается. Потом, говорит, объясню. Захожу через несколько дней, — это было как раз в день пожара, — не узнать. Глаза горят огнём, на роже самодовольство. Но в чём дело — опять не говорит. Явно что-то скрывает. Лукаво мне подмигивает: «Хряпнем?». Спрашиваю: «А есть что?» — «Есть». И на стол «Гжелку» ставит. У неё отродясь такого пойла не было. Самогон, разбавленный спирт, суррогаты. А тут — «Гжелка». Сама, спрашиваю, купила, или подарил кто? Она ухмыляется: «Неважно»… Слушай, начальник, можно у тебя воды? В горле сухо, как в пустыне.
Ланько нехотя потянулся к подоконнику, взял гранёный стакан, наполнил его из стоявшего там же электрочайника, и без лишних церемоний пододвинул Яшке, едва не расплескав при этом половину его содержимого. Яшка жадно утолил жажду и продолжил свой рассказ.
— Ну, я насел на неё конкретно: что, как да почему? Она мялась, мялась, а потом отвечает: «Не пытай, всё равно не скажу. Не имею права. Слово дала. Спонсор у меня появился. Теперь богато жить буду». Ну, я свои расспросы прекратил. Сидим, гутарим, и в какой-то момент у нас разговор про Наташку зашёл. Слыхала, говорю, сынишку то её до сих пор ещё не нашли. Она саркастически так ухмыльнулась: и не найдут. Чую, здесь что-то неладное. Э, говорю, подруга, а твой достаток, часом, не связан каким-либо образом с этим? Она как взъерепенится: «Какое тебе до этого дело? Есть — ешь, пить — пьёшь. А будешь любопытствовать — скатерть самобранка для тебя закроется». Неспроста же она так взвилась. Явно неспроста.
Яшка покосился на пустой стакан и неловко попросил:
— Можно ещё плеснуть? Что-то меня сушняк долбит.
Ланько молча переставил чайник с подоконника на стол.
Пока Моисеев хлестал воду, я прокручивал в памяти то, что знал от бабки Евдокии, Маньки и Нади. Их воспоминания были с Яшкиными очень схожи. Во мне с новой силой заговорили противоречия. Одна часть моего разума твердила, что Яшка виновен, другая утверждала обратное. Но, как ни убедительно тот клялся в своей безгрешности, как ни пылко бил себя кулаком в грудь, все улики по-прежнему указывали на него. Правда, моя интуиция уже не воспринимала их бесспорными.
Хорошо, допустим, что он не виноват. Но как он тогда объяснит то, что его изобличало?
— А потом ко мне этот тип пришёл, — утерев губы, ткнул в меня Яшка. — У меня, мол, Зинка деньги брала. Отдавай. Я сразу понял, что «спонсор» — это он. Исчезновение пацана было выгодно только ему. Значит он его и… того. Ну и Зинку туда же, чтобы языком не трепала. Неужели вы этого не понимаете, гражданин следователь?
