Когда её фигура показалась из-за деревьев, я обомлел. Как её то сюда занесло? Я уже было открыл рот, чтобы подсказать ей, кому следует помочь, но Зинкина сестра разобралась в обстановке и без меня. Она схватила обеими руками валявшийся на земле фонарь, и со всего размаху опустила его на голову Натальи. Та охнула и затихла. Свет погас. Никодим отбросил от себя лишившуюся чувств сестру и обессилено уселся на колени. Его грудь ходила ходуном.
Рита наклонилась к моей курортной знакомой, пощупала её пульс, после чего подошла ко мне.
— Жива, но её лучше связать, — смущённо пробормотала она и принялась возиться с узлом опутывавшей меня верёвки.
Я стрелял глазами по своим спасителям и никак не мог обрести дар речи.
— Как вы здесь оказались? — наконец прохрипел я.
— Мне снова приснилась Зинка, — тихо сообщила Рита. — Она приказала мне не медля идти сюда и сделать то, что я сделала.
— А я сидел ночью во дворе и караулил, пойдёт ли Наташка сюда, или не пойдёт, — заходясь в одышке, откликнулся Никодим.
— Значит, ты про неё всё знал? — спросил я.
Брат моей курортной знакомой замотал головой.
— Нет, не знал. Но подозревал. Я начал подозревать её с того момента, когда услышал про «вэ чэ одна тысяча девятьсот шестьдесят семь». Такую надпись имело отцовское ружьё. Наташка тайно хранила его на чердаке, так же, как и плащ. Когда ты утром рассказал про предстоящее осушение болота, я подумал: если эти убийства совершила она, ей ничего не остаётся, как прийти сюда ночью, чтобы замести следы.
— Вот это да! — подивился я. — Выходит, мы с тобой мыслили одинаково.
— Выходит, что так, — констатировал Никодим. — Сижу я, значит, за яблоней, прислушиваюсь, наблюдаю. Уже замерзать начал. Вдруг гляжу — Наташка. Облачилась в отцовский плащ, пробирается по задворкам. В руке — лопата, багор. Тут у меня исчезли последние сомнения. Внутри как будто всё рухнуло. Это же надо! Моя родная сестра — убийца! Такое и в страшном сне не приснится. Следовать за ней я сначала не хотел. Вернулся в дом, бухнулся на кровать. Депрессуха была полная. Что, думаю, делать? И сдавать негоже — всё-таки, родная сестра. И молчать опасно — мало ли она ещё что сотворит. Но затем всё же решил пойти и посмотреть, что она на болоте будет делать. Для окончательного, так сказать, убеждения. Пробрался через поле, пришёл сюда, гляжу — ты связанный лежишь. А рядом с тобой — мёртвый поп. Я за сосной схоронился и стал наблюдать. Через некоторое время ты зашевелился. Но я к тебе подходить не стал. Дай, думаю, получше уясню ситуацию. Смотрю, Наташка приближается… В общем, всё, что было дальше, я видел. И разговор ваш с ней слышал, и этот кошмар наблюдал. Когда эти духи появились, я, конечно, струхнул не на шутку. Даже дёру хотел дать. Но потом гляжу — они, вроде, как тебя защищают, а Наташку типа утопить хотят. Может, думаю, так будет и лучше. Никто ничего не узнает, всё утрясётся само собой. Мне ведь здесь ещё жить. А каково быть братом убийцы! Все стороной обходить будут, шарахаться. Потом, смотрю, она вроде как прорвалась. Ну, и когда она над тобой лопату занесла, понял, что пора вмешаться. Ох, и повозила же она меня!..
— Смотрите! — изумлённо охнула Рита.
Мы повернули головы. На другой стороне болота, у края берега, стояла Серафима. Возле неё, возвышаясь над трясиной, парила белесая, полупрозрачная фигура ребёнка, в которой я тут же опознал Димку. Дети нежно обвили друг друга руками и прижались лбом ко лбу.
На небе посветлело. Приближался рассвет. Призрак мальчика разомкнул объятия и, постепенно растворяясь, стал медленно опускаться на дно. Серафима печально махала ему рукой. На её глазах проступали слёзы.
Мы, как зачарованные, наблюдали за этой сценой.
— Убить своё дитя — в этом есть что-то ненормальное, — задумчиво пробормотал Никодим, косясь на лежавшую без сознания сестру. — Это какая-то аномалия. Аномалия разума.
— Аномалия души, — негромко поправила его Рита.
Я согласно кивнул головой…
Какие замысловатые коленца, порой, откидывает жизнь! Какие крутые, зигзагообразные участки встречаются в русле её течения! Когда всё, что представлялось твоим глазам, вдруг осыпается, словно отшелушившаяся краска на старинном, никогда не знавшем реставрации, полотне, и тебе открывается совершенно другая, ранее скрытая твоему взору, ничуть не похожая на предыдущую, картина с совершенно иным, зачастую противоположным, по отношению к уже утвердившемуся в твоём сознании, содержанием.
