Мы упоминали выше о родстве, связывавшем двух этих людей. Бергсон часто бывал в доме Прустов в Париже, на бульваре Малерб, либо летом в их загородном доме в Отёйе. Впоследствии, в годы зрелости Пруста, они виделись реже, в силу замкнутого образа жизни писателя, ставшего затворником комнаты, обитой пробковым деревом, и в постоянной борьбе с болезнью создававшего свой роман. Бергсон, как считают, был одним из прототипов прустовского Бергота (в котором объединены также черты А. Франса, Э. Ренана, Дж. Рёскина). Во всяком случае, именно Бергсон приходит на ум, когда встречаешь у Пруста описание восприятия его героем, Марселем, книг Бергота: он «излагал новую для меня философию, излагал с помощью чудных для меня образов, создававших впечатление, что это поют арфы и что они придают аккомпанементу что-то неземное». Это чтение, пишет Пруст, «преисполнило меня… радостью, которую я почувствовал в более глубокой сфере моего “я”, более цельной, более обширной, откуда как будто были убраны препятствия и средостения»[240].
Пруст, почитавший Бергсона как человека и философа[241], очень редко, однако, упоминал о нем, даже в переписке. Бергсон, со своей стороны, высоко оценил творчество Пруста и отмечал, что в его романах с успехом применяется тот метод, которому часто следовал он сам. Так, в 1920 г. он писал в одном из писем Прусту: «Редко интроспекция продвигалась столь далеко. Это непосредственное и континуальное видение внутренней реальности»[242]. Но ему и случалось (правда, уже в поздний период, когда ведущей в его размышлениях стала этическая проблематика) в разговорах с третьими лицами, выражая свою симпатию к Прусту и его творчеству, сожалеть о том, что светская жизнь побудила Пруста «поставить свои дарования аналитика и поэта и свою тонкую восприимчивость на службу творчеству, безусловно ценному и верному, но недостаточно проникнутому той нравственной озабоченностью, без которой нет подлинно великого произведения»[243]. На одном из томов романа «В поисках утраченного времени», который демонстрировался в 1959 г. на выставке, организованной в парижской Национальной библиотеке к столетию Бергсона, посетители могли видеть авторское посвящение: «Господину Анри Бергсону, первому великому метафизику со времен Лейбница (и более великому). Его творческая система, возможно, будет развиваться, но навсегда сохранит имя Бергсона. Сердечно преданный почитатель, который просит извинить его за то, что его романы совершенно безосновательно называют “бергсонианскими”…»[244]’ Учтивость этих фраз не может скрыть известную досаду Пруста, болезненно воспринимавшего постоянные сравнения с Бергсоном. С начала публикации романов Пруста их стали соотносить с бергсоновской философией, в частности с учением о памяти, изложенным в «Материи и памяти». Пруст, предвидя такую ситуацию, заметил в интервью газете «Le Temps», опубликованном накануне выхода в свет первого романа из цикла «В поисках утраченного времени», «По направлению к Свану», что ведущей идеей его романа является различение памяти непроизвольной и сознательной (involontaire и volontaire), которое «не только не фигурирует в философии г-на Бергсона, но даже опровергается ею»[245]. Отстаивая самостоятельность своей авторской позиции, он отрицал влияние Бергсона, хотя не мог не признать определенного совпадения в устремлениях.
В литературе существуют по этому поводу разные взгляды, в том числе и диаметрально противоположные. Кто-то усматривает черты сходства[246], кто-то совершенно его отрицает, равно как и бергсоновское влияние на Пруста. Сам Пруст утверждал, что из работ Бергсона он читал только «Опыт о непосредственных данных сознания»[247]. Исследователи, правда, порой ставят под сомнение это утверждение. Но, вообще говоря, и «Опыта» было бы уже достаточно, поскольку эта работа содержала в себе множество стимулов для творчества, в том числе литературного. Однако сопоставление взглядов Бергсона и Пруста на проблему времени усложняется тем, что время в романах Пруста – это особое, художественное время, которому присущи свои законы. Французский литературовед Ж. Женетт в «Фигурах» вообще рассматривает «Утраченное время» преимущественно с точки зрения пространственной, отмечая, вслед за Ж. Пуле, что «прустовское время – это не постоянное течение, как бергсоновская длительность, но последовательность отдельных моментов»[248]. Другие исследователи, выделяя различные аспекты времени у Пруста, подчеркивают, что пафос Бергсона, выступавшего против «опространствленного» времени, Прусту остается в целом неблизким: он не разделяет столь резко время и пространство. Время в его романах предстает порой как длительность в берсоновском смысле, порой как время в обыденном значении[249]. Кроме того, само обретение утраченного времени предполагает у Пруста одновременно и преодоление времени, приобщение к вечности через создание художественного произведения, – а это тоже совсем не бергсоновская тема.
