Анри Бергсон полностью

Р. Арбур так суммирует «бергсоновские» элементы у Пруста: «…углубленное изучение внутренней реальности, непосредственный контакт с ней, дуализм человека: с одной стороны, его поверхностной личности, сотканной из привычек, а с другой стороны, его глубокого, сущностного “я”, в котором живет все его прошлое, – наличие длительности, исключительные моменты, которые выделяет непроизвольная память, вознося воспоминание над актуальным восприятием, и которые образуют единственную материю произведения искусства, литературное выражение движения жизни при помощи динамического символа…»[252]. Темы, сходные с бергсоновскими, вполне отчетливо слышатся у Пруста: «Как есть стереометрия – геометрия в пространстве, так существует и психология во времени, для которой вычисления двухмерные не будут верны, потому что не учитывают время и одну из его форм – забвение; забвение, силу которого я начинал ощущать на себе, ибо это – мощное орудие приспособления к действительности: шаг за шагом оно заглушает в нас отголоски прошлого, постоянно вступающие в противоречие с реальной жизнью»[253]. Такая трактовка забвения близка к пониманию его Бергсоном. В толковании памяти также можно обнаружить много сходного. То различение двух форм памяти, в котором Пруст усматривал свое собственное открытие, на самом деле, вопреки его словам, ясно представлено у Бергсона во 2-й и 3-й главах «Материи и памяти», где говорится о механической памяти-привычке и о духовной памяти, причем названы они так же – произвольная и непроизвольная, volontaire и involontaire. Эту проблему, как она ставится Прустом, М.К. Мамардашвили формулирует следующим образом: «В наблюдении или в сознательном воспоминании, по определению, заложен готовый мир, мир готовых предметов, мир привычный, мир иерархизированный, в котором все предметы уже расположены по своим рангам»[254]. Здесь царствует привычка, а значит, нет места творчеству. Оппозиция творчество/привычка в трактовке сознания и памяти – общая тема Бергсона и Пруста: протест против всего «готового», против привычки, всегда грозящей деятельности сознания, был у обоих одним из ведущих мотивов. У Бергсона, правда, и произвольная, двигательная память играет важную – в практическом плане – роль; Пруст же делает акцент на слабости произвольной памяти (когда мы что-то стараемся вспомнить), ее неспособности воспроизвести отдаленное прошлое: «…это уже было бы напряжение памяти, это было бы мне подсказано рассудочной памятью, а… ее сведения о прошлом не дают о нем представления… Пытаться воскресить его – напрасный труд, все усилия нашего сознания тщетны. Прошлое находится вне пределов его досягаемости, в какой-нибудь вещи (в том ощущении, какое мы от нее получаем), там, где мы меньше всего ожидали его обнаружить. Найдем ли мы эту вещь при жизни или так и не найдем – это чистая случайность»[255]. И дальше описывается, как герой многократно прилагал усилие, пытаясь «поймать» ускользающее воспоминание. Но усилия сознательной памяти оказывались тщетными, и когда воспоминание наконец ожило, это случилось «вдруг», неожиданно, – поскольку команду сознания восприняла бессознательная память, предпринявшая свои собственные, на этот раз плодотворные, усилия. У Пруста, как и у Бергсона, главная роль принадлежит бессознательной памяти, которая представляет собой духовную реальность, лежащую в основе процессов творчества. Именно духовная, или непроизвольная, память сохраняет в себе все прошлое в его целостности, ничего не утрачивая из него; она способна воспроизвести все оттенки предшествующей жизни человека, мельчайшие детали, казалось бы совершенно забытые.