Известный французский историк философии Эмиль Брейе вспоминал этот период и свои впечатления от бергсоновских лекций в Коллеж де Франс: «Полвека тому назад я был одним из тех редких студентов Сорбонны, кто отваживался пересечь улицу Сен-Жак, чтобы посмотреть, что происходит на другой ее стороне [там находится Коллеж де Франс]. Это было время, когда Теодор[261] Рибо завершал свое преподавание, а Пьер Жане только начинал; когда Габриэль Тард преподавал социологию столь живую и столь отличную от той, какую несколько лет спустя стал читать в Сорбонне Дюркгейм; когда Поль Таннери излагал узкому кругу слушателей результаты своих замечательных исследований греческой науки и философии; это было, наконец, начало знаменитых курсов Бергсона. Но я хочу сказать не о столь известных среди них, а об утренних лекциях, где он объяснял немногочисленным ученикам текст “Эннеад”… я до сих пор вспоминаю, с благодарностью и восхищением, его комментарий к четвертой “Эннеаде”, психологической, где речь идет о мировой душе и природе памяти. Я говорю не только о его изумительном даре прояснять самые сложные тексты, но в особенности о привычной легкости, с какой он в них входил, словно он распознал в Плотине свое “другое я”; у него не было того сурового и почти враждебного отношения к текстам, какое мы наблюдали, например, у Амлена; он проникал в них не как чужой, а как друг»[262] (кстати, такой подход отличает историко-философские работы самого Брейе; возможно, в этом сказались и уроки Бергсона).
Периодом 1898–1899 гг. датируется курс лекций по философии Плотина, прочитанный Бергсоном в Высшем педагогическом институте и многое говорящий о том, каковы были в это время его теоретические интересы[263]. Ему и раньше приходилось обращаться к идеям Плотина. Он рассматривал их, например, в лекции о философии александрийской школы; эта лекция непосредственно примыкала к анализу стоицизма, о котором речь шла выше. Но никогда прежде изложение Бергсона не достигало такой глубины и, как выразился бы он сам, напряженности. Он вообще прекрасно знал древние языки, хорошо ориентировался в источниках, о чем свидетельствуют многие его лекции; но именно этот курс говорит и о глубоком личном, профессиональном интересе. А. Юд полагает, что в период между «Материей и памятью» и «Творческой эволюцией» Бергсон по-настоящему изучил взгляды Плотина. Это подтверждается дальнейшим развитием концепции Бергсона: ведь он и раньше имел представление о роли понятий Единого, мировой души, нисхождения и восхождения в учении Плотина, но только теперь нашел в них стимул для собственного продвижения вперед. Его многое интересовало в неоплатонизме, в том числе и вопрос о том, почему философия неоплатонизма потерпела неудачу в борьбе с христианством, почему вообще «эта философия и эта религия, имевшие столько общего, оказались вдруг непримиримыми врагами» (р. 29), а также исследование того, как религия, восторжествовав над философией, впитала ее в себя, извлекла из нее лучшее (примеры тому – Василий Великий и Августин), в результате чего неоплатонизм послужил одной из важнейших опор для последующей философской мысли. Все эти вопросы имели для самого Бергсона далеко не отвлеченное значение: вокруг проблемы отношения неоплатонизма и христианства завяжется позже один из самых запутанных узлов его концепции.
