Бергсон видит роль смеха в приспособлении человека к обществу, в преодолении автоматизма и косности, возникающих та поверхности общественного тела», – словом, в исправлении того, что вызвано недостатком здравого смысла (bon sens). Смех – это своего рода «общественный жест», посредством которого социальная группа, как бы велика или мала она ни была, порицает «косность характера, ума и тела», автоматизм, негибкость, инертность в поведении человека, его подчинение сложившимся привычкам, – то, в силу чего живое предстает как механическое. Опасны, по Бергсону, любая неприспособленность личности к обществу, любое нарушение гармонии. Каждый человек «должен быть внимателен к окружающему, должен приспособляться к среде, а не замыкаться в самом себе, в своем внутреннем мире, как в башне из слоновой кости» (с. 72). Итак, одна крайность, подлежащая исправлению, – самоизоляция, уединение человека, отрывающие его от общества. Другая же – косность и автоматизм социальной жизни, из-за которых сами личности уподобляются вещам. Сглаживанию этих несовершенств и гармонизации общественной жизни в соответствии с требованиями здравого смысла и служит комическое, смех. Комическое «выражает… известное индивидуальное или коллективное несовершенство, требующее немедленного исправления. Смех и есть это исправление» (с. 51). Смех как кара за косность, подчеркивает автор, – это лейтмотив его рассуждения, и хотя нельзя вывести все комические эффекты из одной простой формулы, фактически во всех формах комизма можно обнаружить одно и то же: подмену естественного искусственным. Комическое возникает тогда, когда наше внимание отвлекается от самого живого существа (будь то человек или общество) и обращается на его чисто механические, т. е. материальные проявления. Материя в этом случае «тянет в свою сторону, она хотела бы совратить на путь инертности, принизить до автоматизма всегда бодрствующую действенность… высшего начала», проникающего в материю[265]. И там, где материи это удается, возникает комический эффект. Данная трактовка комического как своего рода столкновения между духом, бесконечно гибким, подвижным и свободным, и инертной материей – наверно, самое глубокое в данной книге определение смеха, исходящее из той философской позиции, которая обозначилась в «Материи и памяти» и прояснится в «Творческой эволюции» (обратим внимание читателя, пока не поясняя этого момента, на новую, в сравнении с «Материей и памятью», характеристику материи – «инертная»). Другие определения смеха, данные в эссе, где исследуются различные проявления комизма – комическое в формах и движениях, в положениях и речи, в характерах, – носят уже не столь обобщенный, более конкретный характер.
