А в чем же причина этого? Оказывается, в «жизни», но здесь уже жизнь выступает в ином смысле, чем тот, что был определен выше. Человек именно потому словно бы отделен занавесом от собственного сознания и от окружающих людей и вещей, потому, как правило, не слышит звучащей внутри него оригинальной мелодии его души, что следует требованиям жизни. «Жить – значит действовать. Жить – значит воспринимать от вещей лишь полезные впечатления, чтобы отвечать на них соответствующим воздействием: другие впечатления должны померкнуть или доходить до нас в смутном виде» (с. 79). Именно от этой жизни, от этих ее требований художники оторваны в большей мере, чем остальные люди, получающие лишь практически-упрощенное представление о действительности. Поэтому, когда Бергсон говорит о том, что второй целью его работы, помимо выяснения вопроса о сущности комического, было определение истинного отношения искусства к жизни, истинной природы искусства, то следует, как нам кажется, иметь в виду, что такое отношение может быть истолковано по-разному в зависимости от того, как понимается жизнь. Искусство «представляет собою разрыв с обществом и возвращение к первозданной природе» (с. 88), оно есть «более непосредственное созерцание природы» (с. 82), и здесь «природа» фактически отождествляется с «жизнью» в первом из отмеченных значений; но оно противостоит «жизни» во втором значении, близком к прагматистскому, в каком это понятие выступило уже в «Материи и памяти».
Однако, подчеркивая принципиальную односторонность, ограниченность самопонимания людей и их социальных контактов, обусловленную практически-жизненными нуждами, Бергсон все же считает благом их общественное состояние (эта его позиция уже известна нам по работам «Здравый смысл и классическое образование» и «Материя и память»). Иначе свободно развивающиеся влечения, стремления и страсти поставили бы под угрозу само существование человека: «Если бы человек всецело отдавался порывам своей впечатлительной природы, если бы не было ни общественного, ни нравственного закона, эти взрывы бурных чувств были бы обычным явлением жизни. Но эти вспышки полезно предотвращать. Необходимо, чтобы человек, живя в обществе, подчинялся известным правилам. А что интересы пользы советуют, то разум предписывает: существует долг, и наше назначение – повиноваться ему» (с. 83).
Этому и служит смех, выступающий как особое орудие общества, инструмент социализации и культуры. Оттого комическое и имеет двойственный характер, не принадлежит полностью не искусству, ни жизни, но служит посредником между ними; по словам Бергсона, «комическое колеблется между жизнью и искусством» (с. 22) и в определенном смысле «поворачивается спиной к искусству» (с. 88), следуя велениям общественной жизни, реализуя задачу совершенствования социальных связей. Поэтому комическое и определяется в большинстве случаев как противоположность драме: оно охватывает сферу общего, безличного, где властвует разум, а не чувства (смех несовместим с чувствительностью, его естественная среда – равнодушие, безучастность). Смех как «мера общественной выучки» (с. 72) не способен, конечно, передать «дыхание жизни», но помогает сгладить острые углы в социальной жизни.
