Анри Бергсон полностью

Но если в «Смехе» сталкиваются два разных значения понятия «жизнь» – то, которое только начало формироваться, а полностью прояснится позже, уже в «Творческой эволюции», и значение, сходное с прагматистским, а иногда понимаемое во вполне обыденном смысле, как в словосочетаниях «человеческая жизнь», «социальная жизнь» и т. п., то в этой работе можно соответственно выделить несколько планов анализа. Когда речь идет о живом, скрытом под слоем механического, о гибкости жизни, о комическом как средстве исправления косности, имеется в виду жизнь в первом значении. Но из этого следует, что комическое также причастно и самой жизни, а не только внешним, чисто практическим ее проявлениям. Когда же Бергсон развивает свою мысль о социальной функции смеха, комическое уже оказывается на уровне скорее поверхностном, т. е. на том, где жизнь выступает во втором значении. На этом уровне смех главным образом и существует, выполняя здесь свою необходимую роль. Такая двуплановость анализа, незаметно совершаемый переход от одного значения жизни и, соответственно, комического[266] к другому и вызывает чувство несостыковки. Любопытно, что и роль языка здесь оценивается по-разному; так, Бергсон отмечает, что «назидательное сравнение и яркий поэтический образ всегда обнаруживают прочную внутреннюю согласованность между языком и природой, этими двумя параллельными сторонами жизни» (с. 66), а проводимый им далее анализ игры слов и пародии демонстрирует реальное богатство языка, хотя в конце второй главы он и подчеркивает, что не существует «языка настолько гибкого, настолько глубоко живого, настолько выдержанного в целом и в каждой своей части, способного отбросить все шаблонное и противостоять механическим операциям… которые мы вздумали бы производить над ним, как над вещью» (с. 70). И все же здесь отношение Бергсона к языку более благосклонно, чем дальше, там, где он впрямую сопоставляет его с жизнью в первом значении.

Еще одна важная тема данной книги – соотнесение комического и здравого смысла. Здравый смысл (bon sens) тоже является, по Бергсону, инструментом культуры. В «Смехе» он определяется как «усилие ума, который непрерывно приспосабливается, меняя идею, когда меняется предмет. Это и есть подвижность ума, в точности следующая во всем подвижности вещей. Это – постоянное подвижное, непрерывное наше внимание к жизни» (с. 94). Немного далее Бергсон вновь определяет здравый смысл как труд, напряженное умственное усилие (обратим внимание, что усилие – один из важнейших терминов в его философском лексиконе, хорошо передающий динамическую суть его концепции и стоящий в том же ряду, что и творчество, изобретение, свобода). Смех же нацелен на то, чтобы преодолевать недостаток здравого смысла, выражающийся в некоей рассеянности ума и воли; такая рассеянность открывает путь особой логике – логике нелепости. Характерная фигура здесь – Дон Кихот, который действует по-своему вполне логично, но его логика несовместима с реальностью. Он выступает как иллюстрация к важной теме «Материи и памяти»: это тот «грезящий человек», который выражает собой одно из отклонений от здравого смысла. Живя исключительно во внутреннем мире, он стремится приспособить вещи к своим идеям (конкретнее– к своим воспоминаниям), а не идеи к вещам. Он именно потому видит в ветряной мельнице врага-великана, с которым вступает в борьбу, что в его сознании запечатлелось воспоминание о таком великане, навеянное прочитанной когда-то книгой, и это воспоминание господствует надо всеми остальными, не считается с реальными восприятиями. Такая рассогласованность воспоминаний и восприятий и лежит в основе «логики грез», или «логики нелепости», вызывающей комические эффекты. Эта логика, по словам Бергсона, освобождает нас от умственной работы, как бывает, когда человек расслабляется, засыпая. «…Грезящий субъект, вместо того чтобы перебрать все свои воспоминания и объяснить себе то, что воспринимают его чувства, напротив, использует само восприятие, чтобы воплотить свое излюбленное воспоминание: свист ветра в трубе покажется ему, смотря по его душевному состоянию, смотря по тому, какая мысль занимает его воображение, – или ревом дикого зверя, или мелодичным пением. Таков обычный механизм иллюзии в состоянии грезы» (с. 96). Против подобных грез, несущих в себе опасность для существования общества, и направлен смех.