Этой возможностью воспользовался и Бергсон, избравший темой выступления проблему причинности. Напомним, что в диссертации Бергсон, встав на позицию субъективной достоверности, мог вполне определенно высказаться о внутренней причинности, но осуществить переход к причинности внешнего мира он, строго говоря, еще не мог. Выше упоминалось о том, что такая проблема стояла в свое время и перед Декартом, у которого обоснованием правомерности перехода от внутренней достоверности cogito к достоверным утверждениям о внешнем мире является в конечном итоге то, что Бог не может быть обманщиком. Впоследствии Мен де Биран, следуя во многом Декарту, занял в данном вопросе особую позицию, исходя из идеи усилия, путем которого человеку и открывается существование внешних вещей. В «Заметке о психологическом происхождении нашей веры в закон причинности», с которой Бергсон выступил на конгрессе, он, рассматривая проблему перехода от представления о причинности, данного в индивидуальном опыте, к причинности как универсальному закону природы, обращается к решению, предложенному Мен де Бираном. Это решение он считает более обоснованным, чем позиция эмпиризма, выводящего веру в причинность из наблюдения явлений внешнего мира. Ведь эмпиризм в своей опоре на внешний опыт не учитывает, к примеру, того, что в нашем зрительном опыте определенные явления очень редко с достаточной регулярностью следуют за другими, столь же определенными, или сосуществуют с ними, «и для обыденного мышления причинность не включает ни ясной последовательности, ни ясного сосуществования»[280], в отличие от того, как это происходит в науке. Следовательно, эмпиризм, по словам Бергсона, слишком «интеллектуализирует» веру в закон причинности, идя от науки, а не от жизни. Но есть и иная теория, которая усматривает истоки понятия причины и «вместе с тем отправную точку интеллектуального процесса, приводящего к закону причинности», во внутреннем опыте, в нашем познании самих себя и собственной «действенной силы», – это теория Мен де Бирана. На нее здесь и опирается Бергсон, предварительно высказав по ее поводу два замечания. Во-первых, эта теория, полагает он, «не выясняет и даже сильно затрудняет переход от понятия к закону» (с. 162); но существеннее то, что она не выясняет вопроса о капитальном различии, проводимом обыденным сознанием между внутренней причинностью и причинностью в природе. «…В чистом и простом наблюдении нас самих мы черпаем понятие не причинности определяющей, но причинности свободной. Как объяснить метаморфозу, которой подвергается это понятие, когда мы прилагаем его к внешнему миру? И что заставляет нас переносить его туда, если оно должно там преобразоваться?» (с. 162) Итак, Бергсон фактически возвращается здесь к размышлениям о физическом и психологическом детерминизме, изложенным в 3-й главе «Опыта о непосредственным данных сознания». И теперь, основываясь на выводах «Материи и памяти», он уже может предложить свое решение. Для формирования понятия о причинности, утверждает он, недостаточно того, чтобы каузальное отношение было предметом постоянного наблюдения: поскольку именно мы устанавливаем причинную связь внешних явлений, мы не остаемся здесь только в роли наблюдателей, а сами участвуем в этом процессе, «приписывая причине кое-что из нашего усилия (куда привходит свобода и случайность), прибавляя к этой причине имеющееся у нас знание о непрерывности нашего я, чтобы причина не просто предшествовала действию, а продолжалась бы в нем» (с. 164). Но это возможно в том случае, если наши осязательные впечатления последовательно согласуются со зрительными впечатлениями. Так происходит в раннем опыте ребенка, когда он вначале замечает смутные цвета и формы, затем к этому прибавляется осязание, и постепенно в сознании ребенка видение связывается с усилием, направленным на то, чтобы ощупать какую-либо вещь. Таким образом складывается привычка «ожидать эти осязательные впечатления всякий раз, когда появляются эти зрительные формы» (с. 164). Но важно здесь то, что подобная привычка не пассивна, это наше собственное действие, движение, усилие. Постоянное продолжение зрительного впечатления в осязательное приводит к формированию устойчивых двигательных привычек, нацеленных, как было показано в «Материи и памяти», на практическое действие, «в котором заинтересовано все наше тело» (с. 166). Сенсомоторная деятельность тела соединяет, таким образом, зрительное впечатление, выступающее здесь как причина, с впечатлением осязательным, предстающим как следствие, а это позволяет сделать вывод о том, что «динамическое отношение причины к действию, неизменное определение действия причиной чувствуются и переживаются нами прежде, чем они становятся предметом мысли» (там же). Это и объясняет, по Бергсону, как формируется в нашем обыденном опыте представление о причинности. Но почему же мы приписываем внешней причинности черты, противоположные внутренней? Это связано с тем, что в силу полного соответствия зрительных и осязательных впечатлений двигательная активность была направлена на формирование «правильно функционирующих механизмов или на приведение этих механизмов в действие» (с. 167); поэтому на первый план в данном процессе выступает для нас именно правильность, а не непредвиденность, необходимость, а не свобода. Так возникает понятие причинности, которым оперирует наука, постепенно освобождающая его от содержавшихся в нем динамических элементов и сближающая его с идеей об отношении двух переменных. От необходимости, переживаемой телом, наука переходит, таким образом, к необходимости, мыслимой умом.
