Анри Бергсон полностью

Все эти суждения интересны тем, что фактически обобщают ту критику, которой подверглось учение Бергсона в начале века. Они очень типичны. И, надо признать, у оппонентов Бергсона были свои резоны. Действительно, их вряд ли могло устроить его обращение к «непосредственным фактам сознания» для обоснования учения о сознании, памяти и личности, развитого в ранних работах и резко изменившего привычную перспективу анализа этих проблем, хотя сам философ и доказывал свою позицию именно так. Как мы видели (например, при ссылках Бергсона в «Материи и памяти» на здравый смысл), эти факты часто вовсе не являются непосредственными, а суть выражение определенной метафизической позиции, результатом которой стала разработка принципиально нового учения, значительно опередившего свое время. Что касается обоснования, то в нем и вправду желаемое порой выдавалось за действительное: «…мы знаем, – заметил Бело, – как умеет г-н Бергсон заставить нас видеть то, что он видит сам, и привести нас к его мысли путем внушения, между тем как, лишь только мы смогли нарушить очарованье, мы хотим видеть, чтобы мысль эта была представлена нам в доказательствах» (с. 56). Ссылка на интуицию, конечно, не могла бы убедить научное сообщество, привыкшее к совсем иным способам аргументации[283]. Последний вопрос – о позиции личности – также был направлен в цель, но время развернутого ответа на него для Бергсона еще не наступило, хотя в ряде работ, в частности в «Здравом смысле» и «Смехе», эта тема уже прозвучала.

Отвечая Бело, Бергсон весьма четко определил свое отличие от представителей предшествующего спиритуализма (здесь имеются в виду не непосредственные предшественники Бергсона, а классический идеализм). По его словам, он ничуть не отрицает того, что высшие способности духа – разум, рассудок, творческое воображение – суть главные отличительные особенности человека. Но прежний спиритуализм, замкнувшийся, как в крепости, в таких высших способностях, не мог опровергнуть материализм, а потому оказался произвольным и бесплодным: ведь противники всегда могли обвинить его в том, что он, рассматривая материю в начальных ее формах, а дух в формах наиболее развитых, видит, следовательно, только разрыв между ними и не замечает совпадения. Его собственный подход, полагает Бергсон, позволяет увидеть то существенное различие между материей и духом, которое проявляется уже в низших, элементарных состояниях сознания (т. е. связанных с телесными состояниями). Поэтому он и обратился ко вполне определенному физиологическому, точнее, мозговому факту, обусловливающему функцию речи, а тем самым ограничил свое исследование, заставив «дух спуститься к материи настолько близко», насколько это возможно. Именно такой метод, проясняющий истинный смысл различия между душой и телом, позволяет, по Бергсону, превратить спиритуализм в учение, наиболее эмпирическое по методу и самое метафизическое по результатам, дать ему опытное обоснование. «…Спиритуализм должен покориться и спуститься с высот, на которых он укрепился» (с. 65), и тогда появится, наконец, возможность создать «позитивную метафизику», то есть развивающуюся, широкую философию, открытую для всех и основанную на опыте; эта философия будет исходить из постигнутого ею истинного значения жизни. Предлагаемый метод, требующий «непрерывного соприкосновения с реальностью», сможет, таким образом, привести к созданию метафизики, «которая была бы столь же достоверной и общепризнанной наукой, как и другие науки» (с. 74).