В эту пору Бергсон не говорит еще о существенном различии между философией и наукой. На первом плане для него другое: он определяет точки соприкосновения и расхождения с прежней философией. «…Метафизика… и в древности, и в новейшие времена, и у Платона, и у Декарта, образцом и опорой принимала науки математические. Для этого у нее было нолное основание, так как математика до кануна XIX века была единственной прочно поставленной наукой. Но из этой тесной связи между метафизикой и математикой вытекало то, что реальности, полагаемые метафизикой, имели окоченелые формы, не совместимые с текучестью опыта» (с. 80). Поэтому Бергсон и считает, что он продолжает работу картезианцев и остается верным методу Декарта, но в условиях, когда наука существенно усложнилась и приобрела иные характеристики: она уже не берет за образец математику, ее формы более гибки. Сфера опыта настолько расширилась, что следует отказаться от надежды на универсальную математику. «Нужно порвать с математическими рамками, нужно считаться с науками биологическими, психологическими, социологическими, и на этом широком базисе построить метафизику, способную подниматься все выше и выше путем непрерывного, последовательного, организованного усилия всех философов, соединенных одинаковым уважением к опыту» (с. 78). Его метод, считает Бергсон, позволит, исходя из новых условий, в которых работает наука, устранить введенную Кантом противоположность между метафизикой и наукой. Ведь разум, подвергнутый критике Кантом, это «не разум вообще, но разум, приспособленный к привычкам и требованиям картезианского механицизма или ньютоновской физики» (с. 85)[284]. Кант полагал, что существует единая наука о природе, а это означало наличие одного только рода причинности, при этом «всякая причинность в явлении предполагается строго определенною, и свободу приходится искать вне опыта. Но если существует не одна наука, но науки о природе, не один научный детерминизм, но научные детерминизмы, не обладающие равной точностью, тогда нужно признать различные планы опыта… не покидая почву фактов, можно перейти от физической необходимости к нравственной свободе. Реальности “метафизического” порядка, как свобода, не будут уже выходить за пределы мира “явлений”. Они будут внутри жизни явлений, хотя и ограничены этой жизнью» (с. 85). Поэтому человеческое познание следует, по Бергсону, называть не относительным, а ограниченным: мы можем познать только часть реальности, но она не оторвана от нас и не является непостижимой «вещью в себе».
С начала XX века Бергсон определил свою философскую установку, отчетливо проявившуюся уже в ранних работах, как выступление против интеллектуализма, под которым он понимал сведение мышления к его чисто логическим, дискурсивным функциям. В этом плане представляет особый интерес диалог Бергсона с Э. Леруа, состоявшийся на рассматриваемом заседании Философского общества, так как именно в нем фактически описываются направления предложенного Бергсоном расширения трактовки рациональности. Говоря о бергсоновском понимании жизни, Леруа уточняет, что «жизнь» у Бергсона означает не только жизнь повседневную, практическую, телесную, но и жизнь внутреннюю, духовную. Второе значение предполагает, что мысль «может и должна переживаться», и тогда метафизику можно определить как «проникновение жизни в знание» (с. 84). Бергсон, согласившись с Леруа, заметил, что выдвигаемый им метод базируется именно на выявлении того, как органическая, телесная жизнь ограничивает жизнь духовную. Поняв, в чем состоит ограничение, которое «жизнь тела» ставит «жизни духа», осознав тем самым практический характер нашего познания, философия сможет сделать усилие для преодоления границ, и такое усилие, все более расширяясь, направит ее на путь бесконечного прогресса. В этом смысле метафизика «трансцендентна относительно жизни органической и имманентна относительно жизни духовной» (там же). Но тогда, продолжил Леруа, мысль, понимаемая как противоположность практической и повседневной жизни, уже не является чисто интеллектуальной, она превосходит последнюю.
