Использование символических понятий, но Бергсону, характерно для анализа – главной операции науки. Анализ разлагает действительность на устойчивые, неизменные элементы, обозначаемые понятиями-символами, а элементы, в отличие от частей, не дают представления о целом. Здесь, таким образом, Бергсон проводит различие между частями некоего целого, несущими в себе верное его отображение, и неизменными элементами, которые выделяются путем анализа и представляют собой просто символические отметки, сделанные с целого: это, замечает Бергсон, не фрагменты вещи, а фрагменты символа. Так, любое психологическое состояние, будучи частью душевной жизни личности, отражает всю личность. Психология же, разлагающая, как то свойственно любой науке, с помощью операции анализа исходную целостность, в данном случае человеческое «я», на ощущения, чувства, представления и т. п., получает в итоге (как было показано в «Опыте») не реальные части, а символические элементы, подобно тому как наброски, сделанные художником с видов какого-либо города, – только разрозненные эскизы, которые, если сложить их вместе, представят не реальную внутреннюю организацию города, а внешнюю и схематическую его картину. Так и буквы, из которых складываются стихи в поэме, не суть ее реальные части.
Но если психология, как и любая наука, не может обойтись без обобщений и символов, без анализа, то метафизика должна, полагает Бергсон, подходить к действительности совершенно по-иному, ведь ее задача – не практическая, а теоретическая, не обеспечение пользы, а познание истины. Предшествующая метафизика работала по модели науки, так же имела дело с понятиями-символами, пыталась остановить подвижное, воссоздать реальность из обособленных элементов. Поэтому философия, которая началась с Платона и привела к Плотину, видела высшую реальность в неизменном, неподвижном. «Отсюда следовало, что Действие есть ослабленное Созерцание, длительность – обманчивый и подвижный образ неподвижной вечности, Душа – падение Идеи» (с. 39). Именно с таким подходом связаны, по Бергсону, неудачи философии в понимании личности, поскольку и эмпиризм, и рационализм исходили из утверждения о наличии множественности психологических состояний, полученных путем анализа сознания; но если эмпиризм на этом и останавливался, не будучи в силах объяснить единство личности, то рационализм, признавая такое единство, фактически сводит его к чему-то чисто отрицательному, к отсутствию всякого определения, к форме без материи – ведь все реальные определения и качества он уже приписал самим состояниям. На обоих этих путях нельзя понять подлинную природу личности и, в частности, решить вопрос о том, как она может быть одновременно и множественной, и единой. «Таким образом, расстояние между мнимым “эмпиризмом”, как эмпиризм Тэна, и самыми трансцендентными умозрениями немецких пантеистов [здесь имеются в виду, очевидно, концепции Шеллинга и Гегеля] гораздо менее значительно, чем это полагают. Метод аналогичен в обоих случаях: он состоит в том, что об элементах перевода рассуждают так, как будто бы это были части оригинала…» (с. 20).
Мы видим, что Бергсон возвращается к проблеме, поставленной еще в «Опыте о непосредственных данных сознания». Старый философский вопрос о едином и многом, в заостренной форме выраженный Зеноном, вновь и вновь оказывался в сфере его внимания. Нельзя понять движение как единый акт, заняв по отношению к нему внешнюю позицию; нельзя постичь личность, прилагая к ней извне готовые понятия единого и многого и пытаясь каким-то образом добиться их синтеза. Из элементарных множественных состояний и пустой идеи единства не получить живой личности. Где же выход? Он заключается в том, чтобы стать на позицию
Интуиция, в отличие от рассудка, интеллекта, опирающегося на анализ, не вращается вокруг предмета, а проникает внутрь него, идет от поверхностных его уровней к глубинным. Вот знаменитое бергсоновское определение этого метода: «Интуицией называется род
