Бесконечности возможных точек зрения на предмет, характерной для науки, интуиция противопоставляет простоту постигаемого ею предмета: сложность того, что дается наукой, определяется именно сложностью применяемого ею метода. Интуиция же есть простой акт, подобный акту поднятия руки, о котором мы внутренне имеем простое впечатление; но внешний наблюдатель может разложить это движение на множество моментов и придет в конце концов к классическим апориям Зенона. Та простота, что дается интуицией, и абсолютна, и совершенна, поскольку именно она, схваченная изнутри, подлинно реальна. Интуиция, таким образом, дает подлинное знание, позволяет постичь оригинал, а не различные его переводы на другие языки.
Все мы, утверждает Бергсон, постигаем с помощью интуиции собственную личность, и по крайней мере эту реальность мы знаем абсолютным образом; в данном случае наша «симпатия» обращена на нас самих. Как же передать то единое и простое впечатление, которое мы получаем, когда направляемся от поверхностных слоев сознания к центру, вглубь? Мы думаем найти там нечто неизменное, постоянное и прочное, а находим что-то совсем другое – длительность, непрерывную последовательность состояний. Бергсон перебирает целый ряд образов, стремясь выразить эту интуицию: развертывание свитка (так каждое живое существо постепенно продвигается к своему концу, стареет), наматывание нитки на клубок (так наше прошлое, неотступно следуя за нами, все растет и растет, вбирая в себя настоящее), образ цветового спектра с тысячью оттенков – но во всех этих образах слишком много еще пространственных коннотаций, они не устраивают его. Как же избавиться здесь от представлений о пространстве? Вообразим, пишет Бергсон, «бесконечно малую резину, сжатую, если бы это было возможно, в математическую точку». Если вытягивать ее постепенно таким образом, чтобы из нее вышла линия, которая все удлинялась бы, и постараться отвлечься от линии, думая только о действии, которое ее чертит, об акте напряжения или протяжения, т. е. о чистой подвижности, то мы получим «более верный образ развития нашего “я” в длительности» (с. 9), хотя и данный образ будет неполным, поскольку он не может передать одновременно двух аспектов, присущих «я», – «единства развивающегося движения» и множественности состояний. А эти единство и множественность, ставшие камнем преткновения для предшествующей философии, – особого рода: части данной множественности не разграничиваются, а взаимопроникают, единство же здесь – живое, не имеющее ничего общего с неподвижным, абстрактным и пустым единством, даваемым в понятии чистого единства. Только в интуиции можно сразу постичь их реальный синтез.
