На страницах «Творческой эволюции» разворачивается картина Вселенной, радикально отличная от той, которую предлагали позитивизм и сциентизм. Видение мира с точки зрения темпоральное™ (историчности), целостности и динамизма остается здесь основной внутренней установкой Бергсона. Эти принципы, проводившиеся им в ранних работах, распространены теперь на мир в целом. По замыслу философа, его концепция должна была представить «организованный мир как гармоническое целое»[315]. Уже в «Материи и памяти» и последующих статьях шла речь о различных длительностях, присущих универсуму. В «Творческой эволюции» Бергсон обобщает: «Вселенная длится» (с. 47). Он теперь вполне определенно называет длительность «основой нашего бытия и самой субстанцией вещей» (с. 71), решив таким путем одну из непростых проблем, оставшихся в наследство от прежних работ. Это и есть наиболее емкое выражение первой установки: время, длительность вводится в саму основу мира, и он становится динамичным, творческим, непрестанно развивающимся – и живым. Как образно описывает это Бергсон, «реальная длительность въедается в вещи и оставляет на них отпечаток своих зубов» (с. 77); вещи длятся потому, что они причастны Вселенной, существуют в единстве с ней. Бергсон неоднократно проводит аналогию между эволюцией органического мира и эволюцией сознания; все те характеристики, которыми в ранних работах была наделена длительность: творчество, изобретение, свобода, непредвидимость будущего и др. – теперь переносятся на процесс развития мира в целом (он говорит даже о возможности органической памяти (с. 54): ведь память есть неотъемлемая характеристика сознания[316]). Правда, далеко не сразу выясняется, что является глубинным основанием такой аналогии: подобно тому как это было в «Материи и памяти», соответствующая концепция излагается гораздо позже.
Ведущей идеей при описании Бергсоном эволюции становится представление о жизненном порыве. Собственно говоря, само это представление появляется совершенно так же, как в «Опыте о непосредственных данных сознания» – образ длительности: погружаясь в собственное сознание, человек постигает свое глубинное родство с окружающим миром, с реальностью, с которой он слит и которая, как и он сам, длится. Человек ощущает себя частью этого могучего порыва жизни; вещи вокруг него словно срываются со своих привычных, устойчивых мест; вообще нет больше никаких вещей, а есть непрерывный поток жизни, увлекающий всех в своем грандиозном движении.
Но то, что Вселенная и все вещи в силу причастности к ней длятся, означает, что все они существуют в истории. Признаком же истории Вселенной, как и истории отдельного человека, является то, что ничто в ней не может быть предвидено, предсказано, ничто не поддается вычислению. Подобно тому как художник, начиная писать портрет, не может сказать, каким он получится, так и «жизнь развивается на наших глазах как непрерывное созидание непредвидимой формы» (с. 63). Возвращаясь к проблеме связи прошлого, настоящего и будущего, стоявшей в прежних работах, Бергсон анализирует ее уже в плане истории мира, истории Вселенной: прошлое целиком сохраняется и в актуальном состоянии мира, а будущее, которое не содержится в настоящем в форме некоей цели, ретроспективно дает объяснение прошлому. Следовательно, идея истории расширяется, охватывая собой уже и естественную историю, и историю человека; длительность характеризуется здесь Бергсоном как «связующая нить в эволюции» (с. 57). Поэтому истинный эволюционизм, исходящий, в отличие от эволюционизма ложного (к примеру, спенсеровского), из идеи длительности, никоим образом не может ужиться с механистической концепцией жизни.
