Анри Бергсон полностью

Бергсон излагает свою эволюционную концепцию в постоянной полемике с иными теориями – дарвинизмом, неовитализмом, неоламаркизмом. Но, отвлекаясь от конкретных взглядов и их опровержений, на чем сам он подробно останавливается, можно выделить двух его основных противников: механицизм и телеологию. Борьба с первым имела для Бергсона, безусловно, принципиальное значение. Начиная с ранних работ, он неустанно критиковал механистическую психологию. Теперь пришел черед механицизма в трактовке явлений жизни, сводившего органическое к неорганическому и неспособного объяснить причину изменения и развития в органическом мире. Принцип целостности в трактовке живого был для Бергсона одним из непререкаемых теоретических постулатов. Живое существо, считал он, неразложимо на части, ибо при попытке такого разложения теряется сама его специфика. В определенном смысле даже клетка может быть понята как особый организм (в этом утверждении, в частности, сказывается влияние на Бергсона известного немецкого биолога Р. Вирхова[317]). С такой позиции Бергсон полемизирует в «Творческой эволюции» с эволюционными концепциями его времени, которые, на его взгляд, не проводили различия между системами искусственными и естественными. Принципы механицизма, пишет Бергсон, приложимы лишь к искусственным изолированным системам, которые наш рассудок вырезает в окружающем мире; но естественные системы, живые организмы, выделяемые из жизненного потока самой природой, ему неподвластны. К ним неприменимы понятия повторения, исчисляемости, тождества, единообразия; они представляют собой части органического целого, неразрывно связанные с самим целым и непрестанно изменяющиеся, длящиеся. Многие страницы ранних работ Бергсона были посвящены опровержению взгляда на сознание как набор рядоположенных состояний, лишь внешним образом связанных между собой. И в самом мире, в потоке жизни, утверждает он, только условно можно выделить отдельные вещи, устойчивые предметы. При этом, если в первом случае подобная операция заслоняет от нас подлинную суть сознания и вся психология строится на негодном основании, то во втором случае она ставит барьер нашему пониманию внешней реальности.

Уточняя свою позицию, Бергсон писал позже в письме к X. Гёффдингу: «Главный аргумент, который я выдвигаю против механицизма в биологии, – то, что он не объясняет, каким образом жизнь развертывается в своей истории, то есть последовательности, где нет повторения, где каждый момент уникален и несет в себе образ всего прошлого. Эта идея уже находит признание у некоторых биологов, как бы плохо ни были настроены в отношении витализма биологи в целом… Вообще говоря, тот, кто овладел интуицией длительности, никогда больше не сможет поверить в универсальный механицизм; ибо в механистической гипотезе реальное время становится бесполезным и даже невозможным»[318].

Но и радикальную телеологию (типа лейбницевской) Бергсон не может принять. С его точки зрения, идея о том, что все в мире лишь осуществляет предначертанную программу, немногим лучше механицизма. По сути дела, пишет Бергсон, это тот же механицизм, только наоборот. Телеология, приписывая жизни определенную цель, не учитывает того, что сам путь создастся по мере его прохождения, а потому о нем нельзя ничего сказать заранее. Механицизм и телеология фактически строят свои заключения, исходя из наблюдения за работой человека, только механицист обращает внимание на сами механические операции, совершаемые человеком, а сторонник целесообразности – на тот план, то намерение, которое существовало у человека заранее и которое он собирается реализовать. Но в обоих случаях предполагается, что все повторяется, «все дано», что «будущее можно вычитать в настоящем» (с. 81), и время оказывается бесполезным. Где же выход? Следуя методу, которого он придерживался и в ранних работах, и позже, Бергсон хочет найти некий третий, промежуточный вариант, способный преодолеть пороки первых двух.