Позже Бергсон так оценил эту поддержку со стороны Пеги: «У него был чудесный дар преодолевать материальность сущих, подниматься выше нее и проникать в их души. Именно поэтому он понял мою главную мысль, которую я еще не выразил, но хотел бы выразить»[431]. Арбур справедливо замечает, что здесь имелись в виду, конечно, не чисто философские вопросы, а те духовные, собственно религиозные выводы, к которым пришел Пеги в связи с бергсоновской концепцией. Как и Сорель и Леруа, Пеги рано понял то, что некоторые представители религиозной философии осознали (или смогли признать) уже значительно позже, после Второго Ватиканского собора, приблизившего политику католицизма к реальности: идеи Бергсона действительно могли плодотворно использоваться в обновлении католического учения (подробнее мы скажем об этом в главе 9).
Вторая «Заметка» Пеги осталась незавершенной: в конце июля началась Первая мировая война, с которой ему не суждено было вернуться. Перед уходом на войну Пеги зашел проститься с Бергсоном и попросил в случае его гибели помочь его детям. Он погиб в самом начале войны, 5 сентября 1914 г., в сражении при Вильруа, накануне знаменитой битвы на Марне. Бергсон выполнил его просьбу, став опекуном его детей[432].
О том, как воспринял Бергсон начало войны, мы узнаем из «Двух источников морали и религии»: «Еще ребенком, в 1871 году, тотчас после [франко-прусской] войны, я, как и многие представители моего поколения, считал новую войну как бы неотвратимой в течение двенадцати-пятнадцати последующих лет. Затем эта война казалась нам одновременно вероятной и невозможной; это была сложная и противоречивая идея, сохранявшаяся вплоть до фатальной даты… Она сохранила свой абстрактный характер вплоть до… последнего момента, когда надеялись вопреки всякой надежде». Бергсон рассказывает, что 4 августа 1914 года, развернув номер «Matin» и прочитав слова «Германия объявляет войну Франции», он внезапно ощутил невидимое присутствие какой-то силы, вмешавшейся в его жизнь: «…именно на написание этой картины: комнаты вместе с обстановкой, газеты, развернутой на столе, меня, стоящего перед ним, События, пропитывающего все своим присутствием, – были направлены сорок три года смутной тревоги»[433]. По его словам, он считал войну, даже победоносную, катастрофой (впрочем, дело здесь, как увидим, обстояло несколько сложнее), и вместе с тем его поразило то, как просто, обыденно совершился переход от абстрактной возможности к реальности.
Расколов надвое судьбу и отдельных людей, и целых народов, война оставила глубокий след в жизни и творчестве Бергсона, привела к существенным переменам в его мировоззрении, способствовала его философской эволюции. На некоторых событиях этого периода мы остановимся подробнее, поскольку они не только являются элементом хронологии, но имеют более общее, даже историческое значение и, кроме того, показывают, какую роль порой могут сыграть философы (именно в качестве таковых) в сложных политических ситуациях.
Довольно долгое время Бергсон был человеком, далеким от политики, хотя дискуссии вокруг его концепции иногда приобретали, как в случае с Моррасом и его сторонниками, отчетливый политический характер. Показательный пример: во время дела Дрейфуса, которое взбудоражило все французское общество, привело к расколу его на группы дрейфусаров и антидрейфусаров и еще долго сказывалось на политической ситуации в стране, Бергсон, в отличие, например, от Пеги, чьи «Cahiers de la Quin-zaine» стали первоначально откликом на эти события, не проявил какой-либо активности: в одном из разговоров позже он заметил, что вначале поверил в виновность Дрейфуса[434]. Конечно, у него были политические убеждения, и в своем кругу он обсуждал вопросы политики, но не более того.
