Встреча с Вильсоном состоялась 18 февраля 1917 г. в Белом доме[440]. Бергсон объяснил американскому президенту позицию Франции в войне и высказал свое мнение о подлинной природе войны; из его слов следовало, что именно Вильсону, «президенту-идеалисту», выпала уникальная возможность восстановить мир и «открыть новую эру в истории человечества» (р. 632). В разговоре с Бергсоном Вильсон выразил надежду на то, что германский народ, избавившись от своего императора и его правительства, быстро положит конец войне. Бергсон разубеждал его, как он пишет, «с энергией и настойчивостью, к которым, очевидно, президент не привык» (ibid.). Но нерешительность Вильсона в этом вопросе имела, как он понял, иные причины, в том числе и религиозного плана: «…президент полагал, что Бог потребует от него отчета за жизнь каждого американского солдата, убитого на войне» (р. 633). Это было известно Бергсону от Хауза, которому как раз и удалось убедить президента в том, что если Америка не вступит в бой теперь, ей все равно предстоит сделать это позже, и тогда потери будут куда более тяжелыми. Однако колебания Вильсона были связаны, как полагает Бергсон, и с тем, что американский президент, недоверчивый по природе и в особенности не склонный доверять официальным лицам, сомневался в искренности союзников, заявлявших, что они борются за принципы. Он задавался вопросом, не играет ли здесь главную роль борьба национальных интересов; возможно, он причислял к этим интересам, добавляет Бергсон, и требования Франции, касающиеся Эльзаса и Лотарингии. Но в конце концов недоверие его удалось преодолеть, хотя оно и проявилось вновь позже, во время подписания мирных договоров (как известно, Соединенные Штаты отказались вступать в Лигу наций, поскольку доминирующие позиции там заняли Англия и Франция). В своем решении Вильсон, как подчеркивает Бергсон, руководствовался и осознанием той роли, которую США могли бы сыграть в Европе и во всем мире, если бы вступили в войну и помогли союзникам. Бергсон вспоминает, что в феврале и марте 1917 г. он беседовал с Хаузом по поводу послевоенного устройства мира, и хотя слова «Лига наций» не были произнесены, но фактически речь шла именно об этом, о необходимости организации, способствующей установлению в Европе прочного мира, – организации, которую объединенные силы союзников поддерживали бы вплоть до того дня, когда сила стала бы бесполезной, потому что идея мира уже прочно утвердилась бы в умах. В этом Вильсон видел одно из средств покончить с режимами, основанными на силе, и обеспечить победу демократии, которая стала бы синонимом мира.
Эта мысль прозвучала в послании, направленном Вильсоном 2 апреля Американскому конгрессу и фактически означавшем объявление войны Германии (официально война была объявлена 6 апреля). Бергсон так описывает реакцию американцев на это решение: «…весь американский народ поднялся на те высоты, где наконец расположился Вильсон в своем послании. Это была почти религиозная экзальтация… Я пережил незабываемые часы. Человечество показалось мне преображенным. Главное, что обожаемая Франция, которая, если бы ее сокрушили, увлекла бы в своем падении лучшее в цивилизации, Франция, чье существование – как я чувствовал вопреки вере, которую всегда старался вселять в окружающих, – находилось под угрозой, – Франция была спасена. Это была величайшая радость моей жизни» (р. 636).
