Мы видим, что Бергсон со своими сотрудниками по комиссии только начинал разрабатывать в 1920-е годы те проблемы, которые становились все более насущными и благодаря усилиям различных международных организаций, в частности ЮНЕСКО, действительно нашли решение. Международные институты, фонды, гранты – все то, что впоследствии вошло в практику научного сотрудничества и стало обычным явлением, в те годы было еще делом далекого будущего, но важно было положить этому начало. Бергсон оставался президентом комиссии до сентября 1925 г. и за это время добился, при содействии французского правительства, создания в Париже ее постоянного органа – Международного института сотрудничества, который обладал уже большими правами и возможностями, чем только консультативный орган. Р.-М. Моссе-Бастид показывает в своей книге, как успешно проявились разнообразные способности Бергсона, в том числе дипломатические и организаторские, и в этой, совершенно новой для него области, где приходилось гасить конфликты, назревавшие порой внутри самой комиссии, хлопотать о финансировании, которого всегда, разумеется, недоставало, принимать решения, выходившие за рамки чисто консультативной деятельности и имевшие более самостоятельное значение. Здесь требовались настойчивость, такт, способность к компромиссам, умение убеждать, искусство общения. Именно благодаря руководству Бергсона, его ориентации не на глобальные проекты, а пусть на скромные, но осуществимые дела, стремлению опереться на уже существовавшие в сфере международного сотрудничества учреждения и постепенно преодолеть естественное недоверие научных обществ и организаций ученых, опасавшихся посягательства на их автономию, работа этой комиссии отличалась особой эффективностью, которой даже трудно было ожидать в тех сложных условиях. Комиссия, по словам Моссе-Бастид, фактически стала «своего рода идеальным архетипом наших несовершенных парламентов»[456] и сумела реально помочь ученым многих стран, в том числе Австрии, Индии, Японии, Венгрии, а также русским философам-эмигрантам.
В 1927 г. талант Бергсона получил и официальное международное признание: он стал лауреатом Нобелевской премии по литературе, открыв тем самым список французских философов, удостоенных этой чести (позже нобелевскими лауреатами стали также А. Камю и Ж.П. Сартр)[457]. Премию Бергсон использовал для создания фонда, который, по его замыслу, мог бы помочь какому-либо писателю, нуждавшемуся в досуге для подготовки своих работ.
А. Бергсон с женой
Он надеялся, что его примеру последуют и другие лауреаты, и сожалел позже в разговоре с Бенруби, что этого не произошло[458].
Однако в конце 1920-х годов возможности непосредственного участия Бергсона в происходивших событиях резко сузились: в 1925 г. он испытал первый приступ ревматизма – болезни, которая мучила его всю оставшуюся жизнь. Болезнь постепенно прогрессировала, и через некоторое время он уже почти не мог двигаться. Какие-то общественные функции Бергсон мог исполнять теперь только в качестве «почетном» – к примеру, он стал в 1927 г. почетным президентом созданного во Франции Общества друзей Мен де Бирана. Однако главным делом стала для него последняя книга, «Два источника морали и религии». Он завершил ее ценой напряжения всех сил: болезнь оставляла ему для работы, как он говорил в эту пору, уже не часы, а минуты. Он стоически переносил боль, никогда не жаловался, как вспоминают друзья, на самочувствие, лишь сетовал на то, что все меньше времени мог уделять своей книге.
Все, о чем мы рассказали выше, – это «внешняя», видимая сторона жизни Бергсона после публикации «Творческой эволюции». Все эти годы в нем шла напряженная внутренняя работа, связанная с исследованием во многом новых для него проблем. Именно в этот период и в годы, последовавшие за ним, Бергсон сформулировал ряд положений, существенных для его поздней концепции.
