В то время еще неясно было, как станет развиваться русская революция, каково будущее большевистского правительства; Бергсон в дневнике размышлял о том, что делать, если русский народ признает это правительство только потому, что не хочет больше воевать. Сулез отмечает, что в своих планах в отношении России Бергсон исходил исключительно из соображений патриотизма. Его интересовало только то, будет ли большевистское правительство вести войну против Германии. Это означало, по словам Сулеза, «приписывать народу, или, точнее, совокупности народов России очень ограниченную роль»[448]. Такую позицию несколько объясняет приведенный в книге Сулеза примечательный факт – одно из немногих сведений по поводу того, что было известно Бергсону о России. Еще в 1913 г., во время первой поездки в Америку, Бергсон в интервью одной из американских газет так ответил на вопрос о новых движениях в искусстве: «…хотя развитие философии не зависит от формы правления в стране, философия никогда не развивается свободно в условиях автократий. Россия достигла замечательных успехов в литературе. Она создала таких гениев, как Толстой, Тургенев, Достоевский, Горький и Андреев. Но философия там еще не дала чего-либо значительного…Россия достойна жалости. Ею правят сегодня на средневековый манер. Какой позор для России, что она отстает от Турции, Японии и даже Китая. Но изменения могут прийти внезапно, скорее, чем этого можно ожидать». Хотя нельзя не отметить прозорливость Бергсона, очевидно, что о философской жизни в России ему практически ничего не было известно. Россия ничего не представляла для него как философа, а в возможности ее демократического развития он не особенно верил. Видимо, он полагал, что «Россия – это “традиционное” варварство, чьей единственной функцией… было помочь разрушить “новое” варварство»[449], заявившее о себе в Германии. Интересы Франции стояли для него на первом месте, и его мало волновала судьба России (а кстати, кто знает, как сказалась бы на этой судьбе реализация предложенного им плана?).
18 июня 1918 г. Вильсон принял Бергсона; официальная встреча с ним состоялась 26 июня. Нет точных сведений о том, как прошли их беседы, известно только, что Вильсон сомневался в оправданности предложенной Бергсоном операции, опасаясь, что она нанесет союзникам моральный урон. Но события развивались так быстро, что опережали всякие проекты, и к середине июня ситуация на фронте изменилась: французские войска под командованием генерала Ф. Фоша провели удачное контрнаступление и несколько потеснили противника. К концу июня резко возросла численность американских войск, вооружения и техники на Западном фронте. «…К счастью для нас, – пишет Бергсон, – блестящие успехи Фоша, на которые мы едва решались надеяться, когда считали необходимым восстановление Восточного фронта, а также неожиданная быстрота, с какой пришла американская помощь, сделали это восстановление бесполезным или менее насущным» (р. 639). Однако он признает, что вторая его миссия столкнулась с препятствиями, которых не было во время первой (в частности, на этот раз он не мог, как прежде, рассчитывать на Хауза, поскольку тот видел первоочередную задачу в укреплении Западного фронта). Впрочем, пишет Бергсон, Вильсон в конце концов принял в принципе, хотя бы частично, сформулированное им предложение, но тем временем необходимость в этой операции отпала.
Позднее, летом 1918 г., Бергсону предложили еще одно дело. Он должен был возглавить группу видных представителей Французской республики, отправлявшуюся в путешествие по всему миру с целью выяснения ряда экономических проблем; но главным мотивом экспедиции, по словам Бергсона, было «показать Францию в тот момент, когда следовало сделать все, чтобы повысить ее престиж в мире» (р. 641). Руководитель группы, Альбер Метен, внезапно скончался в Сан-Франциско в самом начале путешествия, и Бергсону предложили взять на себя его функции. Но он отказался, сославшись на нездоровье. Главной причиной его отказа явилось то, что новое поручение уже не было непосредственно связано с вопросами войны, это была задача не сложная, а скорее почетная. Но, пишет он, «в сущности, всякий почет был мне безразличен. Или, скорее, я не чувствовал себя достойным его. Я ничего не значил. Никто больше ничего не значил. Существовала только Франция» (ibid). Эти слова многое проясняют, на наш взгляд, в поведении Бергсона во время войны, в той пропаганде войны, участником которой он был (об этом – в 8-й главе), поскольку показывают глубину и искренность его гражданских чувств, его преданности родине. Он был настоящим французским патриотом (сохраняя при этом верность и еврейской общине, к которой принадлежал), и в сложные для страны моменты оказался готов забыть об опасности ради выполнения долга.
