Анри Бергсон полностью

Но, как и прежде, наиболее достоверной сферой исследования остается для Бергсона область внутренней, душевной жизни личности. Именно в сознании субстанциальность изменения проявляется, полагает он, наиболее очевидно, поскольку там действует память, сохраняющая прошлое и связывающая его с настоящим. Бергсон подробнее, чем раньше, останавливается на этих проблемах, проясняя свою позицию, изложенную в «Опыте» и в «Материи и памяти». Что такое настоящее, настоящий момент? Если представлять его как математический момент, который «по отношению ко времени есть то же, что математическая точка по отношению к линии, то ясно, что подобный момент есть чистая абстракция, точка зрения ума; он не может иметь реального существования. Никогда из подобных моментов вы не сделаете времени, как из математических точек вы не составите линии» (с. 26). В действительности, говоря о настоящем, мы подразумеваем какой-то промежуток времени: например, поясняет Бергсон, когда произносится фраза, настоящее определяется временем се произношения. Однако это дробление условно, данной фразой просто ограничивается поле внимания. Но можно направить внимание и на все предшествующие фразы, тогда и они попадут в сферу настоящего; и в принципе внимание могло бы бесконечно расширяться, охватывая собою всю ту последовательность без рядоположенности отдельных состояний, последовательность взаимопроникновения, которую и представляет собой истинная длительность. «Внимание к жизни, достаточно сильное и достаточно свободное от всякого практического интереса, охватило бы, таким образом, в неделимом настоящем всю прошлую историю сознательной личности, – без сомнения, не как одновременность, но как нечто такое, что есть разом и непрерывно настоящее и непрерывно движущееся» (с. 28).

При подобной трактовке деятельность памяти, как отмечалось уже в «Материи и памяти», не нуждается в объяснении, поскольку прошлое сохраняется само собой, автоматически, в силу непрерывности внутренней жизни. Не сохранение прошлого нужно в таком случае объяснять, а, напротив, его уничтожение, т. е. забывание чего-либо (получившее свое объяснение в «Материи и памяти»). Здесь становится, на наш взгляд, вполне очевидным, что проблема сохранения воспоминаний рассматривается Бергсоном на психологическом уровне, без выхода к «древней онтологической Памяти», как утверждал Делёз. В «Восприятии изменчивости» нет уже представления о памяти как «хранилище» воспоминаний, остался образ неделимого изменения, где прошлое составляет единое целое с настоящим. Подлинная субстанция и есть неделимость изменения, т. е. сохранение прошлого в настоящем, включающее в себя всю последовательность протекшего времени, а не «окоченелый, неподвижный субстрат», по которому различные состояния проходили бы, «как актеры по сцене» (с. 24). Чтобы с уверенностью сделать подобный вывод относительно внешних вещей, нужно было бы проникнуть внутрь них, как мы проникаем в собственное сознание; но достаточно и того, что, погружаясь в сознание, мы постигаем реальность как неделимое изменение, в котором прошлое, сплавляясь с настоящим, непрерывно участвует в создании чего-то нового, а благодаря этому даже ближайшее будущее отчасти вырисовывается в настоящем (очень осторожная формулировка, но и она сильна для Бергсона, отрицавшего предвидимость будущего). Тогда, как выяснилось еще в «Опыте о непосредственных данных сознания», реальность предстанет не просто как поток, но как поток, по-особому структурированный, в котором постоянно осуществляющийся синтез прошлого и настоящего составляет субстанциальную ткань – прочную, но не неизменную, а непрестанно претерпевающую сложное внутреннее преобразование.

Такое видение универсального становления, если им вооружится философия, позволит лучше понять отношение человека ко Вселенной, проникнуться динамическим образом реальности: «Все одушевляется вокруг нас. Один великий порыв уносит существа и вещи. Мы чувствуем, как он нас поднимает, увлекает, несет. Мы живем сильнее, и этот прирост жизни приносит с собой убеждение, что самые великие философские тайны могут быть разрешены и даже, может быть, не должны возникать, так как они порождены застывшим видением Вселенной и являются только выражением в терминах мысли известного искусственного ослабления нашей жизненности. Действительно, чем более мы привыкаем мыслить и воспринимать все вещи sub specie durationis [с точки зрения длительности], тем более мы углубляемся в реальную длительность. И чем более мы в нее углубляемся, тем более мы чувствуем свое приближение к началу, к которому мы причастны и вечность которого не может быть вечностью неподвижности, но должна быть вечностью жизни и движения; как иначе могли бы жить и двигаться в ней? In еа vivimus et movemus et sumus» (с. 33).