Анри Бергсон полностью

Итак, все линии фактов показывают, по Бергсону, что сознание есть сила, которая внедряется в материю, чтобы овладеть ею и поставить ее себе на службу. Сознание использует при этом два взаимодополняющих фактора: во-первых, действие взрыва, за одно мгновение освобождающее и посылающее в выбранном направлении энергию, накопленную материей за долгое время; во-вторых, производимое памятью сжатие, которое сосредоточивает в этом мгновении несчетное количество малых событий, реализованных в материи, и таким образом обобщает в нем всю протекшую историю. Но это значит, что есть основания предполагать существование особого вида энергии. Бергсон говорит об этом, как и прежде, с осторожностью, но вполне определенно: не случайно слова «Духовная энергия» вынесены в заглавие сборника (кстати, о духовной энергии неоднократно упоминал У. Джеймс в работе «Многообразие религиозного опыта»). Закон сохранения энергии, используемый в науке, выражает то, что происходит в мире, где нет выбора и свободы; но можно спросить, применим ли он в случаях, когда сознание ощущает в себе присутствие свободной активности. Все то, что непосредственно предстает чувствам или сознанию, что является объектом опыта, внешнего или внутреннего, должно, по Бергсону, считаться реальным, пока не доказано, что ото простая видимость. Но несомненно, что мы чувствуем себя свободными, что таково наше непосредственное впечатление. А это означает, что доказывать, обосновывать свое мнение должны не сторонники такой позиции (им нечего доказывать, у них есть непосредственная очевидность), а ее противники – те, кто утверждает, что это впечатление иллюзорно. Однако они, полагает Бергсон, фактически не доказывают ничего подобного, поскольку лишь распространяют на область произвольных действий закон, подтверждаемый в совсем иной области – там, где нет вмешательства воли. Возможно, что «если воля способна создавать энергию, то количество созданной энергии слишком незначительно, чтобы ощутимым образом воздействовать на инструменты измерения» (р. 37); однако результат ее может стать огромным.

Чтобы осмыслить это, философия должна, по Бергсону, изучать жизнь души во всех ее проявлениях. Философ путем внутреннего наблюдения должен углубиться в самого себя, а затем, поднявшись на поверхность, проследить то постепенное движение, в котором сознание расслабляется, расширяется, готовясь развернуться в пространстве. Присутствуя при этой постепенной материализации сознания, он получил бы по крайней мере смутную интуицию того, чем может быть внедрение духа в материю, отношение души к телу. Так, двигаясь между двумя точками наблюдения – внешней и внутренней, – философия все больше приближалась бы к решению проблемы, которого не может дать психофизический параллелизм, в какой бы форме он ни выступал. Но параллелизм фактически только заимствован психологами из метафизики XVII–XVIII века, из работ Декарта, Спинозы и Лейбница; последние, утверждает Бергсон, хотя и не считали душу простым отражением тела, все же подготовили путь усеченному картезианству, что привело в XVIII веке к постепенному упрощению картезианской метафизики. Ламетри, Гельвеций, Шарль Бонне, Кабанис (которых Бергсон, как правило, называет в своих работах «медики-философы XVIII века») внесли в науку XIX века то, что она лучше всего могла использовать из метафизики XVII века. И понятно, делает вывод Бергсон, что ученые, философствующие сегодня об отношениях физического и психического, склоняются к гипотезе параллелизма: метафизики не дали им ничего другого. Но когда ученые выдают эту гипотезу за научную, в них говорит уже не ученый, а метафизик, поскольку они не могут подтвердить ее на опыте. Им следовало бы ответить так: «Учение, которые вы нам приносите, нам известно: оно вышло из наших мастерских; мы, философы, сфабриковали его; и это старый, очень старый товар. Цена его, наверно, из-за этого не меньше, но от этого он и не становится лучше» (р. 44).

Философия и психология, по Бергсону, могли бы пойти гораздо дальше по пути познания человека, его души, если бы иначе развивались. «Современная наука – дочь математиков… она стремится, в сущности, измерять. Но явления духа по природе своей не поддаются измерению» (р. 70–71). В этом и коренится причина того, что психология задержалась в своем развитии и мало чем может помочь человеку. «Порой я задаюсь вопросом, – пишет Бергсон, – что было бы, если бы современная наука не родилась из математики и, двигаясь в направлении механики, астрономии, физики и химии, не сосредоточила все усилия на изучении материи, а начала бы с размышления о духе, – если бы, к примеру, Кеплер, Галилей, Ньютон были психологами. У нас, безусловно, была бы психология, которую сегодня мы не можем себе представить… и она была бы, вероятно, по сравнению с нынешней психологией тем же, чем наша физика является в сравнении с аристотелевской» (р. 80).