Бергсон предложил объяснение экстрасенсорных явлений, исходя из своей концепции восприятия. Еще в «Материи и памяти» он показал, что человек виртуально воспринимает гораздо больше того, что он воспринимает реально, поскольку потребности действия сужают его видение: органы чувств ограничивают видение настоящего, церебральные механизмы памяти – видение прошлого. Но вокруг нашего обычного, нормального восприятия существует полоса перцепций, чаще всего неосознаваемых, но всегда готовых войти в сознание. Если имеются восприятия такого рода, то они относятся не только к сфере классической психологии; с ними имеет дело и Общество психологических исследований. Только пространство создает четкие разделения, и сознания отделены друг от друга лишь потому, что они связаны с определенными телами. Но поскольку они не полностью причастны телам, то можно предположить, что сознания отчасти взаимодействуют друг с другом (такая возможность вполне объясняется в концепции, изложенной в «Творческой эволюции»). Если существует такая интеркоммуникация, то природа, полагает Бергсон, приняла предосторожности, чтобы сделать ее безвредной, и возможно, что имеются специальные механизмы для удаления возникших таким путем образов в сферу бессознательного; однако при ослаблении этих механизмов те или иные из образов проходят контрабандой в сознание. Из этого Бергсон вновь делает вывод о возможности посмертного существования души. Если постепенно перенести в сферу изучения духа установку на точность и строгость исследований, характерные для научной, математической мысли, то наука о духе может дать результаты, которые превзойдут все наши надежды, – в таком оптимистическом тоне завершил Бергсон свое выступление.
Проблему личности Бергсон подробно рассмотрел в цикле из 11 лекций, с которыми он выступил в апреле – мае 1914 г. в Эдинбурге. Эти лекции особенно интересны тем, что включают в себя подробные историко-философские экскурсы, где основное внимание уделяется Плотину и Канту[465]. Философия всегда стремилась, подчеркнул здесь Бергсон, охватить в едином видении целостность вещей, поскольку философствовать означает прежде всего объединять. Но если античная философия осуществляла такое объединение путем сведения бесконечного множества отдельных предметов к определенному числу понятий, а их, в свою очередь, к одной всеохватывающей идее, то новоевропейские философия и наука действовали иначе. Они установили между предметами, а точнее – между фактами, отношения взаимозависимости, выраженные в законах, предполагая, что таким путем можно достичь все более общих законов и даже некоего единого принципа, к которому можно свести всё. В обоих случаях представление о целостной реальности как связной системе полностью удовлетворяет рассудок, ибо только в совершенном единстве он «обретает покой» (р. 88). Но и там, и здесь, по Бергсону, возникает проблема: как вписать в эту картину личностей, реальных индивидуальностей, каждая из которых представляет собой микрокосм внутри макрокосма и в то же время обладает подлинной независимостью? По мере того как философия становилась все более систематичной, она все сильнее стремилась растворить личность в Целом. Такая ситуация, удовлетворявшая рассудок, вызывала протесты со стороны воли, выступавшие в разных формах: в форме скептицизма, критического идеализма и др. Однако будущее, по Бергсону, принадлежит философии, которая сумеет примирить требования рассудка и воли, – не случайно в возможность такого примирения всегда верил здравый смысл. «Обращение к здравому смыслу находится в согласии с традицией шотландской философии, как и с французской традицией», – подчеркнул Бергсон (это, заметим, прозвучало особенно уместно в Эдинбурге, шотландском городе). Но попытка примирения, осуществляемая в сфере одних только понятий, ни к чему не приведет; нужно обратиться к самой реальности, к тому, как мы осознаём собственную личность.
