Проблема интуиции рассматривалась Бергсоном в 1911–1922 гг. в нескольких работах: в докладе «Философская интуиция», в «Восприятии изменчивости» и во второй части «Введения» к сборнику «Мысль и движущееся».
В «Философской интуиции» (1911) был предложен оригинальный подход к исследованию истории идей; в докладе ярко выразились представления Бергсона о сути философии и философского творчества, об особенностях историко-философского процесса, об отношении философии и науки. Здесь развивается высказанная им в «Творческой эволюции» идея об исходной интуиции, которая коренится в глубине любой философской системы и постепенно разворачивается в целостную конструкцию, обретая вид конкретной концепции (именно в таком смысле Бергсон говорил о собственной «интуиции длительности»). Поняв эту интуицию, можно, по Бергсону, постичь главное в концепции, то чрезвычайно простое и уникальное ее начало, которое и определяет место ее создателя в философском процессе. А понять это помогает посредствующий образ, скрытый менее глубоко, чем интуиция, но верно передающий ее суть. «Не будучи самой интуицией, этот образ все же сближается с ней больше, чем концептуальное и неизбежно символическое выражение, к которому интуиция вынуждена прибегать в поисках возможностей “объяснения"»[468].
Описание взаимодействия интуиции с образом сразу заставляет вспомнить изложенную в работе «Интеллектуальное усилие» концепцию динамической схемы, служащей первичным импульсом к пониманию и выражающейся через посредство образов. Об образах-посредниках Бергсон говорил и во «Введении в метафизику», противопоставляя их понятиям, имеющим лишь символическое значение. Посредствующему образу свойственна, утверждает он в «Философской интуиции», способность отрицания; отсюда знаменитое сравнение: «…в теоретической сфере интуиция часто ведет себя так же, как демон Сократа в практической жизни; во всяком случае, именно в этой форме она с самого начала выступает, а затем наиболее отчетливо проявляет себя: она запрещает» (с. 205). Образ не предписывает ничего позитивного, но, напротив, удерживает философа от каких-то идей, не позволяет ему принимать на веру общепринятые мнения. Эта же способность отрицания побуждает философа впоследствии, когда его концепция уже будет сформулирована, не останавливаться на достигнутом, постоянно подвергать внутренней критике, проверять собственные взгляды. Это – лучшее средство от догматизма, от застоя мысли. Чересчур отдалившись от первичной интуиции, мыслитель почувствует это и вновь сверится с ней: «Из этих уходов и возвратов и складываются зигзаги учения, которое “развивается", т. е. сбивается с пути, снова находит его и беспрестанно исправляет само себя» (с. 205). Здесь изображен процесс, аналогичный описанному в «Интеллектуальном усилии» движению от динамической схемы к образу и обратно, в котором проясняется и уточняется смысл воспринятого представления.
Интуиция и выражающий ее образ свободны от «условий времени и места», и хотя каждый философ живет в определенную эпоху и исходит из научных, философских и прочих представлений его времени, но его мысль не привязана к ним сколько-нибудь жестко, так как они являются всего лишь материалом, которым он пользуется, чтобы облечь свои идеи в конкретную форму. Живи он в иную эпоху, материал был бы другим, но суть концепции, глубинная интуиция осталась бы прежней. Бергсон иллюстрирует это суждение двумя примерами. Первый из них – «Этика» Спинозы, с внешней стороны предстающая как сложная конструкция, нагромождение теорем, схолий и короллариев, – работа, «перед которой неискушенный новичок испытывает восхищение и ужас, как при виде огромного дредноута» (с. 207). Но исходной интуицией Спинозы было нечто иное: это, по Бергсону, чувство «совпадения между актом, посредством которого наш ум в совершенстве познает истину, и операцией, с помощью которой Бог ее порождает» (там же). Именно это и пытался выразить Спиноза, используя в данных целях «тяжеловесную массу понятий».
