Более подробно Бергсон останавливается на концепции Беркли, показывая, что различные части его системы – идеализм, номинализм, спиритуализм и теизм – «взаимопроникают, словно в живом существе» (с. 210); если попытаться углубиться в этот синтез, то можно обнаружить два посредствующих образа, которые и подскажут, какой именно была первичная интуиция (причем эти образы, усмотренные толкователем, могут и не совпадать с образами самого Беркли). «На мой взгляд, Беркли рассматривает материю как тонкую прозрачную пленку, расположенную между человеком и Богом. Она остается прозрачной, пока ею не занимаются философы, и тогда сквозь нее можно увидеть Бога. Но лишь только ее коснутся метафизики или даже здравый смысл (с тем, что в нем есть метафизического), как пленка тотчас же становится плотной, непроницаемой и образует экран: такие слова, как Субстанция, Форма, абстрактная Протяженность и т. д., скользят позади нее, оседают на ней, как пылинки, и скрывают от нас просвечивающего сквозь нее Бога… Есть иное сравнение, часто приводившееся философом и представляющее собой слуховой эквивалент только что описанного мною зрительного образа: материя – это язык, на котором с нами разговаривает Бог. Метафизики материи, сгущая каждый из слогов, создавая ему судьбу, возводя в независимую сущность, перевели наше внимание со смысла на звук и помешали нам следовать божественному слову» (с. 211). Эта трактовка Бергсоном Беркли интересна, на наш взгляд, и сама по себе, с историко-философской точки зрения, и как конкретный пример того, что он понимал под «посредствующим образом», и, наконец, как комментарий к концепции философа, которого он всегда очень почитал и чье влияние можно проследить в его собственном учении, изложенном в «Материи и памяти». При внимательном чтении «Философской интуиции» обнаруживаются важные точки пересечения взглядов Бергсона и Беркли, каким он предстал в его интерпретации: это и мысль о том, что «материя коэкстенсивна нашему представлению» (с. 209; следующее за этим рассуждение Бергсона о слове «идея» у Беркли позволяет, как мы отмечали в главе 3, лучше понять термин «образ», использованный в «Материи и памяти»), и понимание духа и материи как начал, которые выражают себя лишь в отношении друг к другу (с. 210).
В другую эпоху Беркли, утверждает Бергсон, сформулировал бы иные положения, но движение его мысли осталось бы прежним, а потому эти положения были бы столь же тесно связаны между собой, находились бы в тех же отношениях, «подобно новым словам новой фразы, между которыми проскальзывает прежний смысл; и это была бы та же самая философия» (с. 212). Дальше он поясняет это суждение: «…дело в том, что над словом и фразой существует нечто гораздо более простое, чем фраза и слово: это – смысл, который является, скорее, не мыслимой вещью, а движением мысли, и даже не столько движением, сколько направлением… Движение, отличающее любой акт мысли, вынуждает эту мысль в процессе возрастающего дробления последовательно охватывать все новые сферы духа, вплоть до речи… Такова и операция, посредством которой конституируется философия. Философ не исходит из предшествующих идей; самое большее, можно сказать, что он к ним приходит. И когда он приходит, идея, вовлеченная таким образом в движение его духа, одушевляясь новой жизнью, подобно слову, смысл которого зависит от целой фразы, становится иной, чем она была до этого круговорота» (с. 213).
