Здесь, правда, возникает одна проблема, на которую в свое время обратил внимание известный французский историк философии Марсиал Геру. Концепция, изложенная Бергсоном в «Философской интуиции», не очень согласуется с предлагавшимися им прежде (да и впоследствии) трактовками историко-философского процесса. Характерный пример – 4-я глава «Творческой эволюции», где в кратком историко-философском экскурсе вполне ясно показано, чем неприемлемы предшествующие философские учения и как концепция самого Бергсона выступает в виде истинного учения, позволяющего решить проблемы, остававшиеся неразрешенными прежде. В этом смысле Бергсон, не стремившийся построить, в отличие от Гегеля, завершенную систему, венчающую собой человеческое знание, все же рассматривает свою теорию как ту, что задает истинное направление, и здесь он сходен с Гегелем. Но тогда, по выражению Геру, прежние историко-философские дискуссии предстают у Бергсона «как результат фундаментального непонимания, которому кладет конец его собственная философия»[469]. Однако такое представление противоречит посылке «Философской интуиции» о том, что в каждой интуиции содержится частица истины, и в этом плане разные концепции вполне равноправны. Следовательно, Бергсон фактически представил две сильно отличающиеся друг от друга трактовки истории философии: согласно одной из них, философские учения, «жестко детерминированные наукой их времени, развиваясь вместе с ней, существенным образом зависят от идей и проблем их эпохи, извлекая из них весь свой смысл»[470] и являются чисто относительными. Согласно другой, все эти концепции выступают как результаты интуитивного схватывания истины и, значит, несут в себе нечто абсолютное. В таком случае, полагает Геру, если первая трактовка предстает как общее отвержение предшествующих учений, то вторая – как их общее подтверждение (р. 28). На наш взгляд, критика Геру справедлива, но отчасти – в той мере, в какой Бергсон считал свою концепцию более истинной и плодотворной, чем другие; для философа, впрочем, это естественно. Что же касается «частичных истин», содержащихся в иных учениях, то он всегда признавал определенную правоту и за Плотином, и за Платоном, и за Декартом, Лейбницем, Кантом и многими другими мыслителями.
В «Восприятии изменчивости» интуиция рассматривается уже в ином плане – не как исток, начало философской концепции, а как метод философии, позволяющий ей проникнуть в суть реальности – непрерывное и неделимое изменение. Ведущая тема первой части этой работы – возможность расширения человеческого восприятия. Бергсон возвращается к изложенной когда-то в «Материи и памяти» теории чистого восприятия, через которое сознанию открывался бы весь мир в подлиннике. Вопрос, напомним, состоял в том, почему у человека восприятие выступает в ограниченной, суженной форме, и объяснялось это, в частности, требованиями практической деятельности, сосредоточенной на одних сторонах реальности и не принимающей во внимание других. Теперь же, сформулировав в предшествующих работах концепцию интуиции, Бергсон хочет выяснить, каким образом расширение восприятия могло бы привести к этому особому видению предмета, способному постичь его в изменении и становлении. Он высказывает здесь, возможно, одно из самых своих парадоксальных (но вполне понятных в свете всей его концепции) суждений: «…если бы наши чувства и наше сознание были неограниченны, если бы наша способность внешнего и внутреннего восприятия была бесконечна, мы никогда не прибегали бы к понятиям и рассуждениям. “Понимать”—это худший исход, когда нельзя уже “воспринимать”, и рассуждать приходится по мере того, как нужно пополнять пустоты внешнего и внутреннего восприятия и расширять их захват» (с. 7).
