С этим положением, утверждает Бергсон, все должны согласиться, поскольку любые понятия, даже подобранные самым искусным образом, «рушатся, как карточные домики», при столкновении с реальным фактом (там же); а кроме того, любой метафизик и теолог признают, что совершенное существо познает все интуитивно, не прибегая к рассуждениям и обобщениям. В истоках самой философии, полагает он, лежит именно недостаточность человеческих способностей восприятия, которую пришлось восполнять понятиями – вначале очень близкими к восприятию, как у философов Милетской школы, а со времен элейцев, доказывавших обманчивость чувственных данных, постепенно приобретшими форму «чистых идей». Эта позиция философии, заменяющей восприятие понятием, привела к возникновению различных школ, каждая из которых исходит из некоего привилегированного восприятия, придавая ему статус понятия. Но такую ситуацию, полагает Бергсон, можно и нужно преодолеть. И здесь, как в прежних своих работах, он утверждает идеал
Бергсон ратует за единую философию, но, повторим, не считает, в отличие от Гегеля, свою концепцию вершиной человеческой мысли. Его учение, полагал он, определяет направление, по которому следует идти, но сам путь не может пройти один человек, дальнейшая философская работа будет выполняться другими мыслителями, опирающимися на восприятие, расширенное до интуиции. На возможные возражения по поводу существования подобного восприятия он отвечал своим излюбленным примером – опытом художников, людей искусства, способных к углубленному восприятию, особому видению вещей и передающих свое видение остальным. Именно опыт художника говорит о том, что изначально поле восприятия было более обширно, и потенциально оно по-прежнему таково, но его все время ограничивают потребности действия. Меньшая привязанность художников к практической жизни обусловливает их более прямое, непосредственное видение реальности, позволяет им глубже и обширнее воспринимать ее. (Подобный ход мысли мы уже встречали выше, в связи с объяснением экстрасенсорных феноменов как одного из случаев расширения нормального восприятия и как свидетельства о возможности общения сознаний без посредства тел.) И это, по Бергсону, вселяет надежду на то, что тем же путем могла бы идти и философия, продолжая дело искусства, еще больше, чем оно, расширяя наше восприятие мира и самих себя. Хотя искусство нацелено на настоящее и открывает в нем больше оттенков и качеств, чем это доступно человеку в обыденной жизни, оно движется скорее по поверхности, чем в глубину, оно не направлено на прошлое. Философия же могла бы постигать вещи в их глубине, со всем тем прошлым, которое постоянно наличествует в них.
К проблеме интуиции Бергсон вновь обратился во «Введении» к сборнику «Мысль и движущееся». На этой работе мы остановимся подробнее, поскольку она (как и ряд иных материалов, вошедших в сборник) очень важна для понимания позднего творчества Бергсона, но практически неизвестна отечественному читателю. К моменту ее написания (основная часть введения относится к 1922 г.) прошло уже 33 года со дня выхода в свет «Опыта о непосредственных данных сознания», философско-методологическая концепция Бергсона обрела отчетливый вид, главные ее положения были высказаны и обоснованы; во «Введении» они собраны воедино. С таким «итоговым» характером связана особая четкость, систематичность данного материала, где бергсоновское учение, каким оно предстало к этому времени, изложено в наиболее обобщенном и завершенном виде. Это касается и проблемы интуиции.
