Анри Бергсон полностью

Бергсоновскую позицию в отношении общих идей, понятий нередко называли номиналистской[474]. Действительно, он еще в «Опыте» раскрыл «поверхностный» характер обобщений, позже ратовал за создание таких понятий, каждое из которых в точности прилагалось бы только к одному предмету, – казалось бы, и вправду номинализм. Однако здесь возникал вопрос: как может быть номиналистом философ, защищавший континуальное видение внутренней и внешней реальности, противник атомизма, в том числе и психологического атомизма, свойственного ассоциативной концепции сознания? Действительно, уже в «Материи и памяти» при анализе процесса образования общих идей речь шла о подобии, сходстве, неких общих свойствах, существующих объективно. В «Творческой эволюции» идея длительности как сознания, присущего всей Вселенной, предполагала, что длительность (в разных степенях ее напряжения) является основанием реальности, истоком ее единства, а значит, и причиной того общего, тождественного, чему причастны конкретные существа и предметы. Но, пожалуй, именно исследование проблемы общих идей во «Введении» со всей очевидностью показывает, как далек был Бергсон от номинализма.

Далее Бергсон показывает, что интеллект, овладев тремя видами идей, может конструировать их, как ему заблагорассудится: вначале выберет те, которые лучше всего способствуют социальной жизни, затем обратится к идеям, представляющим интерес для чистого умозрения и, наконец, займется конструированием идей ради удовольствия; но в основе создания огромного множества общих идей, не принадлежащих к первым двум рассмотренным выше категориям, лежит социальный и практический интерес. Однако такой труд индивидуального мышления является собственно человеческим; выполняя его, человек еще не выходит за границы, установленные ему жизнью, природой, обществом. А вот интуитивная философия, по Бергсону, способна сделать гораздо больше: она перемещает человека в направлении божественного, поскольку именно так можно назвать усилие – даже самое скромное – духа, который вновь включается в жизненный порыв, доходит до истоков. Именно такое усилие помогает изгнать призраки псевдопроблем, иллюзии, преследующие интеллект. Как только мы интуитивно замечаем истину, интеллект исправляется, формулирует свою ошибку, проверяет аналитически то, что было ему подсказано интуицией. «Без предупреждения, пришедшего извне, мысль о возможной иллюзии даже не коснулась бы его, ибо его иллюзия составляла часть его природы» (р. 79). Значит, исходная ограниченность интеллекта (как выяснилось уже в «Творческой эволюции») не есть нечто фатальное: хотя полностью она не преодолима, ее можно уменьшить, сгладить какие-то чересчур острые углы.

Итак, интуиция носит сверхинтеллектуальный характер, но она не есть инстинкт или чувство – против подобных суждений Бергсон резко возражает во «Введении». Ни в одной из своих работ, подчеркивает он, он не утверждал ничего подобного. Интуиция принадлежит к сфере духа, мышления – об этом Бергсон говорит здесь со всей определенностью; интуиция есть дух, познающий самого себя. В «Длительности и одновременности», относящейся к этому же времени, читаем: рассудок является «одной из способностей мышления, но не мышлением в целом. Мышление в его совокупности отдает отчет о совокупности испытываемого нами, совокупность же испытываемого нами содержит длительность»[475]. Конечный вывод Бергсона об интуиции в данный период: интуиция – это рефлексия. Несколько поясняет он это в письме к X. Гёффдингу: «…человеческая интуиция, которая продолжает, развивает и превращает в рефлексию то, что остается в человеке инстинктивного, способна все более и более полно охватывать жизнь»[476]. Хотя многие черты интуиции остались в его описании теми же, что в ранних работах, сама концепция стала более четкой: в ней проговаривается то, что раньше не всегда звучало отчетливо. Бергсон по-прежнему понимает ее как непосредственное сознание, видение, «которое едва отделяется от видимого объекта, познание, представляющее собой контакт и даже совпадение» (р. 36); но, поскольку реальность в основе своей духовна, то и в случае «совпадения» с внешним объектом интуиция постигает сам дух, есть непосредственное усмотрение духом самого себя. Стало быть, на первый план здесь выступает трактовка интуиции не как формы жизни, а как самопознания духа. Интеллект тоже причастен сфере духа, но направлен преимущественно на материю.