Как поясняет далее Бергсон, его концепция нацелена против «сухого рационализма», созданного «главным образом отрицаниями» (очередной выпад в адрес Гегеля)[477]. Разве не с интеллектом мы прежде всего советуемся? – спрашивает он. Ведь интеллект есть человеческий способ мыслить. Но, если оставить название «интеллект» за познанием духа, то, чтобы отличить его от познания материи, следует различать две интеллектуальные функции, противоположные друг другу, «ибо дух мыслит самого себя, только идя наперекор привычекам, выработанным в контакте с материей, а эти привычки суть то, что обычно называют интеллектуальными тенденциями» (р. 98). Потому, чтобы не запутывать этот вопрос, лучше было бы по-иному обозначить ту функцию, которая связана именно с духом. Как раз это и предполагается, по Бергсону, его понятием интуиции. В одном из писем позднего периода он писал, вспоминая о своих сомнениях при выборе данного термина: «Строго говоря, я мог бы без него обойтись; но это нанесло бы ущерб ясности и удобству», поскольку тогда пришлось бы приписывать слову «интеллект» или «мышление» два различных смысла, между которыми читателю всякий раз нужно было бы выбирать (правда, если удобства Бергсон этим и добился, то ясности, очевидно, нет: ведь именно с термином «интуиция» было связано множество критических высказываний в его адрес). «Именно так, думаю, часто и поступали, не отдавая себе в этом отчета; я предпочел сделать выбор за читателя, используя два различных слова», – добавляет Бергсон[478]; иначе говоря, он полагал, что в предшествующих концепциях понятие «мышление» несло в себе оба смысла, которые он сам развел, отнеся их к понятиям «интеллект» и «интуиция». «Никоим образом, следовательно, мы не приуменьшаем значение интеллекта; мы не изгоняем его ни с одной из территорий, которые он занимал до сих пор; и там, где он находится всецело в своей области, мы приписываем ему способность, которую за ним обычно оспаривала новоевропейская философия. Но мы констатируем существование рядом с ним другой способности, призванной к иному роду познания. Мы имеем таким образом, с одной стороны, науку и механическое ремесло, связанные с чистым интеллектом; с другой стороны, метафизику, которая обращается к интуиции. Между двумя этими крайними точками расположатся тогда науки о моральной, социальной и даже органической жизни – последние из них более интеллектуальны, первые более интуитивны. Но знание, интуитивно оно или интеллектуально, будет отмечено печатью точности» (р. 99).
Эдуар Леруа, размышляя об этой проблеме, так толковал два смысла слова «интеллект», о которых говорил Бергсон: в первом случае это связность, строгая последовательность рассуждений, используемая в процедурах анализа и синтеза; во втором – размах и гибкость, присущие процессу открытия, изобретения. Главным объектом бергсоновской критики стал интеллект первого рода[479], причем, добавим, критика эта была нацелена именно против применения такого рода интеллекта в неподходящей для него области. Выдвинув на первый план иную, интуитивную сторону мышления, подчеркнув дообразную природу интуиции, ее связь с глубинными пластами сознания, с бессознательными процессами, Бергсон вполне ясно очертил ту проблематику, исследование которой стало одним из приоритетных направлений философии XX века.
И все это в целом существенно меняет наши представления о Бергсоне. Давно было ясно, что его, мыслителя, сохранившего верность многим классическим традициям, по-своему тоже искавшего в философии точности и достоверности, но понимавшего их по-иному, безусловно нельзя назвать иррационалистом. «Бергсонизм, – писал еще в 1914 г. Шарль Пеги, – никогда не был ни иррационализмом, ни антирационализмом. Он был новым рационализмом»[480]. Но даже и более смягченное выражение – «антиинтеллектуалист», как отмечалось выше, неточно; Бергсон, думается, вполне обоснованно возражал против такой характеристики. Действительно, ведь Канта, установившего границы деятельности чистого разума, не называют антирационалистом, – и понятно, что Бергсона удивляло, отчего в таком случае на него самого наклеивается ярлык «антиинтеллектуалист»: пусть он сузил функции интеллекта, но при этом освободил его от кантовских ограничений! Отношение Бергсона к интеллекту, вообще его понимание познавательного процесса и участия в нем разных способностей человеческого духа не вписывается в рамки подобных определений – все тут гораздо сложнее. Мы говорили об этом, рассматривая «Творческую эволюцию». Тот период деятельности Бергсона, о котором сейчас идет речь, дает для таких выводов еще больше оснований – не случайно в литературе он даже иногда определяется как «платонистский».
