В работах Бергсона 1920-х гг. появились две новые темы, выдвинувшиеся в этот период в центр его внимания: проблема возможного и действительного (и связанная с ней тема исторического объяснения)[481] и сопоставление его концепции времени с теорией относительности Эйнштейна. Обе эти проблемные сферы стали для него полем приложения идеи длительности, представшей здесь в особом контексте.
Собственно, первая тема не так уж нова: ее истоки лежат еще в размышлениях о детерминизме и свободе, изложенных па страницах «Опыта о непосредственных данных сознания». Именно там Бергсон впервые заявил о невозможности предвидения будущего, поскольку это противоречило идее длительности и было бы, по его мнению, равносильно отрицанию свободы, признанию того, что «все дано» заранее. Различные направления, по которым могло бы пойти наше действие, писал он тогда, создаются именно в процессе движения, мы очерчиваем их ретроспективно, уже после завершения действия. Эти идеи нашли развитие в «Творческой эволюции», в представлении о свободно движущемся потоке реальности, направление которого нельзя предсказать. В поздний период Бергсон вновь обратился к этой проблеме в первой части «Введения» к сборнику «Мысль и движущееся» и в работе «Возможное и действительное»[482]. Здесь подчеркивается, что реальность как неделимое изменение, постоянное движение, поток, по самой природе не допускает повторения, в ней «фонтанирует» новизна, возникают все новые очаги творчества. Поэтому совершенно немыслимо предвидение, предсказание – это никак не вяжется с той подлинной последовательностью, какую представляет собой длительность. В противном случае последовательность тут же становится одновременностью, исчезает та новизна, которая создается именно в интервалах, а не в их крайних точках; исчезает сам процесс. Но это означает, что неверно распространенное в философии мнение о том, что возможное предшествует действительному, предсуществует ему и в какой-то момент реализуется.
Проблема возможного и действительного принадлежит, на взгляд Бергсона, к числу псевдопроблем, которые становятся разрешимыми, как только их удается правильно сформулировать. Как и проблемы ничто и беспорядка, проанализированные в «Творческой эволюции», данная тоже обусловлена смешением фабрикации с подлинным творчеством. Защитники идей беспорядка и ничто полагали, что беспорядок и ничто суть нечто меньшее, чем порядок и бытие, а потому первые предшествуют последним; подобным образом и сторонники классического понимания возможного считают, что возможное меньше реального и поэтому возможность вещей предшествует их существованию. Но это, по Бергсону, справедливо только в применении к закрытым системам, подчиненным чисто математическим законам; если же отвлечься от них, обратиться к живой, изменчивой реальности, к жизни сознания и мира, станет ясно, что «в возможности каждого из последовательных состояний имеется больше, а не меньше, чем в их реальности. Ибо возможное – это реальное плюс акт духа, который, как только оно свершилось, отбрасывает его образ в прошлое» (р. 126–127).
