Бергсон впервые столь подробно разбирает проблему генезиса идеи универсального времени. Создается впечатление, что он противоречит сам себе: что может быть более чуждым его концепции, чем идея безличного универсального времени? И все же противоречия здесь, очевидно, нет: ведь он говорит уже не о времени сознания, как прежде, а о времени, приписываемом материальному миру, причем высказывает эту мысль в гипотетической форме. Правда, далее Бергсон назовет универсальное время реальным, тогда как раньше реальным временем он считал только длительность. Но, как увидим, основанием реальности этого времени является все же не что иное, как его продемонстрированная выше исходная связь с сознанием, с длительностью. А вот утверждение о том, что сознания различных людей имеют одну и ту же длительность, думается, несколько обедняет бергсоновскую концепцию – ведь в прежних формулировках она предполагала соотнесение ритма длительности конкретного человеческого сознания с его интенсивностью, т. е. с духовным усилием, способность к которому у разных людей не одинакова. К новому повороту Бергсона, очевидно, вынудила задача осмысления теории Эйнштейна: в ней шла речь именно о материальном, физическом («универсальном»), а не психологическом времени, – значит, дискуссию следовало вести именно на этой территории, на поле противника, иначе с Эйнштейном не было бы никаких точек соприкосновения. Ведь Бергсон намерен был доказать, что «гипотеза здравого смысла» об универсальном времени, основанием которой служит восприятие времени как длительности, вовсе не опровергается, а, наоборот, подтверждается теорией относительности.
Доказывает он это следующим образом. Поскольку длительность предполагает, как вытекало из его концепции, сознание, то реально только то время, которое кем-то воспринимается и переживается. «Но таково же и всякое мыслимое время, потому что невозможно мыслить время, не представляя его себе воспринятым и пережитым» (с. 43). Однако реальное время не может быть измерено, как было выяснено еще в «Опыте». Здесь Бергсон только воспроизводит свою прежнюю аргументацию, утверждая, что измерять время – значит исчислять одновременности, заменять реальное время его пространственной траекторией. Поскольку в реальном времени нельзя выделить двух одновременных моментов (в нем нет моментов, мгновений как таковых), применительно к нему можно говорить только об одновременности двух потоков. Далее, коль скоро наше внимание способно раздваиваться, не разделяясь при этом, то мы одним актом внимания можем схватить, сидя, например, на берегу реки, течение воды и движение лодки по ней или полет птицы, – но именно в виде одновременных движений, потоков. Таково, по Бергсону, первоначальное психологическое представление об одновременности. Мгновения же выделяются в этих потоках тогда, когда на наше внутреннее реальное время, длительность, накладывается «время, протянутое в пространстве». Это и происходит, когда мы от длительности переходим к универсальному безличному времени, поскольку нам нужно его измерять и, следовательно, фиксировать одновременность какого-то явления или события и показаний часов. Однако при этом, предупреждает Бергсон, нужно помнить, что только соотнесение того, что измеряется, с моментами нашей собственной длительности, выделяемыми самим актом фиксации одновременности, позволяет сказать, что мы измеряем именно время, а не что-либо иное: ведь только в длительности благодаря действию памяти сохраняется последовательность – необходимая характеристика истинного времени.
