П. Рикёр в работе «Память, история, забвение», заметив, что понятия бессознательного у Бергсона и Фрейда вполне сопоставимы, подчеркивает важные моменты различия: бессознательное у Бергсона «охватывает совокупность прошлого, которое актуальное сознание, сосредоточенное на действии, затворяет за собой»[215]. Бессознательное у Фрейда, можно сказать, более ограниченно, поскольку оно покрывает только область воспоминаний, доступ к которым запрещен и которые подвергаются цензуре при посредстве вытеснения; помимо того, теория вытеснения выводит уже в сферу исследования патологических явлений. Но, тогда как у Бергсона бессознательное по определению бездейственно, у Фрейда оно приобретает действенный, активный характер благодаря связи с либидо[216]. (Правда, здесь Рикёр верно отмечает, что чистое воспоминание у Бергсона бессильно только по отношению к сознанию, озабоченному практической пользой; действительно, внутреннее напряжение может быть присуще и сознанию, в большей мере ориентированному на память[217].) Бергсоновское «вытеснение» образов прошлого, о котором упоминалось выше, носит совершенно иной характер, чем у Фрейда, будучи связано исключительно с потребностями действия. Погружение в глубины сознания не сопряжено для индивида с какими-либо иными опасностями, чем опасность отрыва от реальной жизни; оно есть скорее условие углубления душевной жизни, расширения горизонтов сознания. И в принципе любой неосознаваемый образ может быть, по Бергсону, извлечен на свет сознания, когда до него дойдет очередь и он понадобится в какой-либо реальной жизненной ситуации.
Возможно, именно осмысление проблемы бессознательного привело Бергсона к некоторой корректировке представлений о роли и функциях интроспективной психологии. Косвенно об этих изменениях свидетельствует его отзыв о Мен де Биране, относящийся, правда, уже к 1905 году. Подчеркивая, что Мен де Биран был не только метафизиком, но и одним из наиболее проницательных психологов, Бергсон делает важное замечание: «Он одним из первых понял, что самонаблюдения, сколь бы зорким его ни считали, в психологии не достаточно. Наша психофизиология и в особенности психопатология кое-чем обязаны ему: известно, что на бирановскую концепцию “неосознаваемого”, т. е. чувствуемого, но не присвоенного (assimile), ощущения, ссылаются сегодня теоретики психологического автоматизма…»[218] Здесь Бергсон прямо говорит, как видим, о границах интроспективного анализа (хотя и потом он часто прибегал к этому методу), которому противостоит идея бессознательного.
В четвертой, последней главе «Материи и памяти» Бергсон переходит к наиболее высокому (в данной книге) уровню обобщения, излагая свою онтологическую концепцию, которая собственно и является обоснованием учения о сознании, гносеологии и антропологии. Именно здесь все собрано воедино и представлено в целостном виде, а потому проясняет и некоторые недоумения, возникавшие при чтении книги. Само название работы говорит о том, что вопрос о материи является в ней одним из центральных. Бергсон затрагивал его в предшествующем изложении, но только в 4-й главе подступил к нему вплотную. По его словам, выяснив ту проблему, с целью решения которой он взялся за эту книгу: проблему роли тела в жизни духа, – он вместе с тем доказал, наперекор материализму, что память и материя коренным образом различны. Теперь необходимо было выполнить вторую часть поставленной им перед собой задачи: показать, каким образом и почему они соединяются. По Бергсону, именно такой дуализм, как тот, что продемонстрирован в его работе, подлинно плодотворен – ведь он не только разделяет сознание и материю, но и выявляет конкретные моменты их неразрывной связи. В 4-й главе он исследовал именно эту метафизическую проблему и четко объяснился по вопросу об условиях внешнего восприятия.
