Хотя позиция Бергсона в трактовке познания близка к прагматизму, существует очень важное отличие: Бергсон всегда признавал возможность истинного познания в традиционном его понимании, т. е. как «бескорыстного», незаинтересованного, а потому совершенно объективного; он не считал, что рамки, налагаемые действием на познание, абсолютны. В принципе можно избавиться от «предрассудков действия». «Конечно, – пишет он, – попытка освободиться от основных условий внешнего восприятия была бы иллюзорной. Но вопрос в том, не относятся ли некоторые условия, обыкновенно принимаемые нами за основные, скорее к использованию вещей, к практическому их употреблению, чем к чистому знанию, которое мы можем о них иметь… Значит, можно было бы в известной мере освободиться от пространства, не выходя из протяженности, и это был бы возврат к непосредственному, потому что в действительности мы воспринимаем протяженность, тогда как пространство только представляем себе наподобие схемы» (с. 278). Итак, если мы осознаем, что условия внешнего восприятия в конечном счете определяются потребностями действия, практического воздействия на вещи, то сможем посмотреть на реальность по-иному, и она предстанет нам в виде «конкретной протяженности, непрерывной, разнообразной и в то же время организованной» (с. 278). Именно такую протяженность мы воспринимаем непосредственно, а не однородное, аморфное и косное пространство, подобно тому как в собственном сознании мы воспринимаем конкретную длительность, а не однородное время. Следовательно, здесь получила развитие оппозиция между протяженностью и пространством, намеченная в «Опыте», и трактовка ее Бергсоном послужила доказательству непосредственной данности сознанию внешней реальности. В свое время Декарт отождествлял материю с протяженностью, которая выступала у него как бесконечно делимая. Но Бергсон, возвращаясь от кантовского идеального пространства к конкретной, реальной протяженности, существенным образом пересматривает понимание последней, аналогично тому как в «Опыте» он развел время и длительность: «Чистая интуиция, внешняя или внутренняя, постигает нераздельную непрерывность. Мы дробим ее на рядоположенные элементы, которые соответствуют то отдельным словам, то независимым предметам» (с. 275).
