Мы уже неоднократно встречали в этой книге Бергсона слово «интуиция». Он говорит здесь о «чистой интуиции», внешней или внутренней, которая постигает нераздельную непрерывность; о том, что чистое восприятие могло бы дать достоверное интуитивное знание о предмете; о том, что в человеческом познании разорвано первоначальное единство интуиции, а потому и приходится, чтобы вновь связать между собой разобщенные элементы реальности, заменять «живое единство, которое рождается из внутренней непрерывности… искусственным единством пустой рамки» (с. 275). Здесь появляется, еще в неразработанном виде, понятие интуиции как особой способности духа, о которой Бергсон выскажется в ясной форме в начале XX века. Интуиция часто понимается в «Материи и памяти» в значении, еще довольно близком к кантовскому «созерцанию», но намечается уже и переход к иной трактовке. Эта позиция несколько проясняется при сопоставлении с лекциями данного периода. Так, в лекциях о «Критике чистого разума», прочитанных в лицее Генриха IV в 1893–1894 гг., Бергсон, говоря о кантовском различении чувственности и рассудка, подчеркнул, что, по Канту, интуиция у человека носит только чувственный характер, а рассудок, напротив, есть «способность мыслить предмет чувственной интуиции»[221]. Здесь Бергсон часто говорит именно о «данных интуиции», т. е. чувственного созерцания. Но в одном месте он делает существенное замечание: Кант, с его точки зрения, не ограничился чисто негативной идеей вещи в себе, он создал и позитивную идею, идею единства, но отличного от единства мышления, носящего только формальный характер, – «единства, которое заключается в присутствии целого в частях и в предсуществовании его частям, единства, сравнимого с единством жизни, образ которого нам дает природа в том, что называют целесообразностью. Без этой гипотезы, по-видимому, нет никакого теоретического основания для того, чтобы верить в вещь в себе и не возводить в абсолют данные чувственной интуиции. Но если эта позитивная концепция ноумена в неявном виде предполагается по всему ходу “Критики”, мы вправе задаться вопросом, не способно ли мышление пойти дальше и исследовать, не обладаем ли мы, по крайней мере в исключительных случаях, интуицией этого живого единства, внутренне присущего разнообразию, а не внешнего по отношению к нему, – не обладаем ли мы интеллектуальными интуициями. И мы полагаем, что наша личность, когда мы освобождаем ее от всего поверхностного и приобретенного, дается нам именно в интуиции такого рода и что проведенный Кантом столь интересный анализ идеи личности неприложим к той идее, которую мы черпаем о самих себе в глубокой интуиции, где мы схватываем сразу и единство, и множественность наших проявлений, поскольку наша длительность предстает нам как неделимое целое» (р. 174).
Здесь Бергсон еще называет такую способность интеллектуальной интуицией; в «Материи и памяти» этого выражения мы не встречаем, зато есть четкое указание на связь интуиции с чистым восприятием. Логика Бергсона такова: если отказаться от утилитарных привычек мысли, расположиться у поворота опыта, где он еще остается непосредственным, а не становится практическим, то наше восприятие «очистилось» бы до такой степени, что дало бы чистую интуицию воспринимаемой внешней реальности. Подобная работа, проведенная в «Опыте», позволила уже постичь внутреннюю реальность как длительность и показать, как и почему на практике происходит преломление длительности в пространстве; такой же метод следовало бы приложить к изучению внешней реальности, опираясь, как вытекает из рассуждений Бергсона, на восстановленную в правах интуицию.
