Анри Бергсон полностью

Предыдущие философские подходы, утверждает Бергсон, заводили в тупик и создавали неразрешимые проблемы, либо отрывая дух от материи (а соответственно непротяженное от протяженного, качество от количества, свободу от необходимости), либо пытаясь вывести первый из второй или наоборот. В истории философии известны разные попытки решения этой проблемы. Решение Декарта, полностью отделившего друг от друга две субстанции – мыслящую и протяженную, Бергсона не устраивало. Равным образом не удовлетворяло его и решение Беркли, утверждавшего, что не только так называемые вторичные качества вещей (цвет, запах и т. п.), но и первичные их качества (протяженность, форма и др.) чисто субъективны и являются только состояниями сознания. Но такой подход, естественно приводящий к солипсизму, неприемлем для Бергсона, в том числе и потому, что противоречит данным науки, свидетельствующим о наличии в природе определенной закономерности, которую нельзя понять, если исходить из чисто субъективных восприятий. «…Именно в этом и заложен камень преткновения любого идеализма: он состоит в этом переходе от порядка, который является нам в восприятии, к порядку, который нам удается установить в науке… то есть от простой случайности, с которой наши ощущения, кажется, следуют друг за другом, к детерминизму, связывающему явления природы» (с. 302, 304). Бергсон и прежде отмечал, что в реальности материи нельзя сомневаться, поскольку «ее феномены обнаруживают между собой настолько строгую и настолько независимую от точки отсчета связь, что эта правильность и эта независимость несомненно представляют собой нечто самостоятельно существующее» (с. 181). Описание Бергсоном упорядоченности и связи материальных явлений вызывает в памяти лейбницевское понятие хорошо обоснованного феномена, с тем существенным отличием, что Бергсон полностью убежден в реальности материи. Такая упорядоченность, выявляемая наукой, как и – в общем плане – продуктивность научного знания, подтверждается, с его точки зрения, и успешностью предсказаний, которые делает наука. Этот критерий выдвигал в свое время и Лейбниц, но он, как известно, считал его решающим не с метафизической, а с практической точки зрения[219]; Бергсон же обнаружил в результатах научного предвидения один из важных аргументов, опровергающих солипсизм Беркли[220].

Для обоснования своей концепции отношения духа и материи Бергсон обратился к тем оппозициям, которые в отчетливой форме выступили в предшествующей философии. Отчего философы так решительно разрывали протяженное и непротяженное, количество и качество, необходимость и свободу? В чем вообще причина предлагавшихся раньше неверных трактовок? Ответ Бергсона аналогичен тому, какой был дан в «Опыте», но здесь он несколько уточняется. В диссертации Бергсон, как отмечалось, пересмотрел кантовскую концепцию времени, но оставил в неприкосновенности идеи Канта о пространстве. Теперь же, встав на позицию реализма и доказывая возможность непосредственного постижения не только фактов сознания, но и внешних вещей, он пересматривает и кантовское учение о пространстве как априорной форме внешнего созерцания, а соответственно опровергает положение Канта об относительности познания внешнего мира. Поэтому у Бергсона идея пространства, подобно тому как это было с идеей «пространственного» времени в «Опыте», предстает не как априорная, а как апостериорная, вытекающая из самого человеческого опыта. В «Материи и памяти» уже вполне отчетливо звучит критика интеллекта, чья деятельность, ориентированная на достижение практических результатов, затемняет и искажает познание реальности: «Бессилие спекулятивного разума, доказанное Кантом, состоит, быть может, по сути дела в бессилии интеллекта, подчиненного определенным потребностям телесной жизни и примененного к материи, которую надо было дезорганизовать для удовлетворения наших нужд. В этом случае наше познание вещей соответствует уже не основному строю нашего духа, но лишь его поверхностным и приобретенным привычкам, внешней ему форме, заимствованной у наших телесных функций и низших потребностей. Относительность познания поэтому нельзя считать окончательно доказанной. Разрушая то, что создали эти потребности, мы восстановили бы интуицию в ее первозданной чистоте и вновь соприкоснулись бы с реальностью» (с. 276).