К вечеру мне надоело злиться и жалеть себя. Я умылся, надел бриджи и сорочку и спустился в столовую. Она была пуста, лишь за столом, усердно ковыряясь в тарелке, сидел человек, видеть которого сейчас мне хотелось меньше всего. Мелькнула мысль уйти, перекусить в кухне, но я отогнал ее, как трусливую и недостойную. Прошел к столу и сел напротив.
Я никогда раньше не жил в королевском дворце и, признаться, представлял себе дворцовый уклад иначе. Думал, что накрывают здесь исключительно по расписанию, и если опоздал, ешь в кухне. Но нет, обитателей дворца кормили в любое время. Да, ужин накрывали ровно в восемь, но никто не настаивал на моем непременном там присутствии, а я и не стремился, предпочитая ужинать в своих комнатах.
Обед уже завершился, до ужина было еще два с половиной часа, в столовой мы были одни. Де Лабрюйер соизволил меня заметить, поднял взгляд, кивнул.
- Успокоились? – спросил холодно.
- Bon appetit, - не поддался на провокацию я. Слишком много мыслей перегостило в моей голове за эту ночь, слишком многое зависело от моего поведения сейчас.
Де Лабрюйер отложил столовые приборы, элегантно промокнул губы салфеткой и снова на меня посмотрел.
- Надеюсь, король не ошибся в вас, де Грамон.
Я усмехнулся.
- Смотря в чем.
- В том, что вы способны не истерить по всякому поводу. Способны достойно исполнить его просьбу.
Я многое хотел ответить. Очень многое. Однако молчал.
- Отечество верит в вас. Король в вас верит, - понизив голос до шепота, сказал де Лабрюйер.
- Отечество может спать спокойно, - я растянул губы в улыбке. Глазами же прожигал в нем дыру.
- Что ж, я рад, что вы решили проявить благоразумие, не вынуждая нас предпринимать крайние меры.
Я вздрогнул. Слова пахли угрозой.
- О чем вы, мсье?
- Вы прекрасно все поняли.
Я не понимал его, совсем не понимал. Он был насквозь лживым, преследовал одному ему понятные цели, прикрываясь благом отечества. Его отношения ко мне я также не понимал. С одной стороны, я был для него всего лишь разменной монетой, человеком, которым легко можно было пожертвовать. С другой – я был уверен, что волную его, привлекаю. И за это он презирает меня еще сильнее, не в силах бороться с зовом плоти. Так и сейчас: он кривился презрительно, но глаза его говорили о другом. Уверен, в мыслях он овладевал мной. Или я им, что, в принципе, было предпочтительнее. Его взгляд раздевал меня, ласкал. И я почувствовал, что против воли начинаю наслаждаться этой игрой. В конце концов, кажется, я мог выиграть даже при заведомо проигрышном раскладе.
- Да, де Лабрюйер, я подумал и решил, что вы правы.
Его брови взлетели к светлой челке.
- Если, отдавшись д’Эпине, я спасу отечество, отчего же тогда не совместить приятное с полезным?
Он зло сощурился.
- Рад, что не ошибся в вас, де Грамон.
Я пожал плечами и снова улыбнулся.
- Генерал все-таки очень интересный мужчина. Уверен, что получу несравнимое удовольствие, служа своему королю.
Он резко поднялся, отшвырнул салфетку.
- Куда же вы?
- Неужели вы готовы отдаться любому, де Грамон?
Я рассмеялся.
- Я не понимаю вас, мсье. Вы то приказываете мне спать с указанным вами человеком, прикрываясь именем короля, то обижаетесь, что я, следуя приказу, собираюсь получать от этого удовольствие, - я прищурился, замер, словно пораженный внезапной догадкой. – Или… вы сами меня хотите, Северин?
Я нарочно назвал его по имени, желая, чтобы он одернул меня. Но он молчал. Я с изумлением отметил его смущение. Неужели я прав?
Какой водевиль! Какая злая ирония!
Я подошел к нему, встал рядом, коснулся губами уха.
- Хотите, - прошептал. - Только не получите. Никогда. Будете смотреть на меня с д’Эпине и кусать локти от зависти и злости.
Я не увидел даже, почувствовал скорее, как он напрягся.
Участь моя не представлялась мне более безрадостной. Напротив, теперь в ней чувствовалась приятная острота.
Я лизнул его ухо, прикусил мочку.
- Северин, Северин, как же вы так? – он сглотнул, я проследил взглядом, как дернулся его кадык. Де Лабрюйер был красивым мужчиной, этого у него было не отнять. И не будь между нами неразрешимых противоречий, я мог бы быть с ним какое-то время. Может, даже любил его.
Но не теперь.
Я положил ладони ему на пояс, развернул к себе лицом. Он прикрыл глаза, часто дыша. И тут я его поцеловал. Без нежности, сразу жестко, сминая губы, подчиняя. И он подчинился, ответив. Поцелуй кружил голову, дыхание мое сбилось, и я отстранился.
- Понравилось? – спросил тихо. И сам кивнул. – Так вот, мсье, это был последний раз.
Я оттолкнул его и быстро покинул столовую. Я не был уверен, сказал ли он в самом деле или я сам себе придумал, что услышал:
- Нет, Анри, не последний.
***
Теперь я знал, что делать. Меня использовали, нагло, вслепую, указывая, как и с кем я должен проводить время, требуя от меня, как от подданного услуг, которые я, по всем понятиям морали и нравственности, не должен был оказывать. Только, говоря откровенно, где был я и где мораль…
