— Я? — удивился юноша, глядя в пустоту мимо Ванглена, будто это и не он к нему обращается, а кто-то незримый из пустоты. — Ты разговариваешь со мной? Но разве ты знаешь, кто я? Ты лишь видишь меня и думаешь, что со мной разговариваешь, хотя на самом деле, разговаривая с другими, мы всегда разговариваем лишь сами с собой. Но я — не ты. Это я понимаю совершенно отчетливо. Я не могу понять другого: кто же на самом деле я, с которым ты разговариваешь? Почему ты думаешь, что я — это я? Что значит быть собой? Что вообще значит быть? Быть — значит думать? Я могу думать обо всем на свете, и даже о самом себе, но думать, что я есть, это всего лишь так думать. Предположим, что быть — это и значит быть собой. Но из того, что я есть, вовсе не значит, что я есть я. Если бы я был собой, то разве стал бы я сам с собой разговаривать? Разве стал бы я разговаривать с тобой? Ну, хорошо, положим, нас двое: тот, кто сам себе все это говорит, и тот, кто сам меня слушает. Тот, кто говорит, ничего не понимает и потому вынужден пускаться в длинные и путаные рассуждения, а тот, кто слушает, все понимает, и поэтому ничего не может сказать, потому что понимает в том числе и то, что то, что он понимает, не может быть высказано. Тот, кто говорит, будучи им, прекрасно понимает того, кто молчит, все понимая, и именно об этом он и пытается сказать. Просто говорить об этом очень долго. Чтобы выразить это до конца, нужно повторить всю мыслимую глупость, предшествующую пониманию и тем являющуюся его необходимой частью, — повторить, даже зная, что все это глупость, для того только, чтобы дать возможность другому подтвердить это своим молчанием. И тот я, кто говорит, все лучше понимает меня молчащего и все более страстно и настойчиво пытается втолковать ему это. Потому-то чем дольше я живу, тем меньше перестаю быть собой, — тем, кто все понимает. Сначала, в первой молодости, я думал об этом в шутку. Я переставал быть собой лишь для того, чтобы сильнее радоваться этому счастью — быть собой. Счастье было столь велико, что я переставал его понимать. Но при этом я радовался сам себе, но не я сам. И я стал задумываться, а я ли это? Как это можно — не быть, будучи? Я вчера был с женщиной, мы наслаждались друг другом, а сегодня я сижу под деревом и думаю: «Полно, я ли это был?» Собственно, я и осознал сам себя, только когда понял, что я — это не просто я, который был мной, думая, что мной является, а на самом деле в этот самый миг переставая быть тем я, который я есть, а оставаясь лишь тем, которым я был вчера мгновение назад. Я осознал себя, как я, которого нет… Я часто думаю, кем бы я был, если бы я был. Я понимаю, что вопрос это совершенно бессмысленный, но у меня дух захватывает от одной только мысли, что если бы я был, то был бы собой! Впрочем, так ли это? Ведь даже если я стану кем-то, то я никогда не смогу быть до конца уверенным в том, что стал именно собой, а не кем-то другим, кем я стремился стать, думая, что это и есть я, или кем хотел меня видеть кто-то, сидящий внутри меня, и я стал таким, чтобы соответствовать чьим-то или собственным желаниям или, вернее всего, я стал тем, кем и должен был стать, но собой ли? Оставаться самим собой — не значит ли это никем не становиться? Быть собой значит никем не быть? Пожалуйста, сделай меня собой. Прямо сейчас!
Разговаривая сам с собой и, казалось, совсем позабыв о Ванглене, юноша тем не менее не отрывал взволнованного взгляда от его палки.
Не двигаясь с места, он словно подкрадывался к ней и одновременно старался держаться от нее подальше. На Ванглена он взглянул только один раз, когда тот высоко поднял свой сверкающий жезл.
— То, что происходит, происходит не со мной, — успел сказать юноша перед тем, как Ванглен обрушил палку на его светлую голову.
На ночь Ким и Ли останавливались в пустующих домах. Едва раздевшись, Ли первым делом бросался к мусорному ведру, запихивал в него все, что попадалось под руку, а потом жадно насыщался горячими сэндвичами.
Ким смотрела на него с ласковой насмешкой. Ли, не переставая жевать, любовался подругой. Он разглядывал ее маленькую голову на тонкой шее, круглое лицо, вытянутые уши, узкую спинку с торчащими лопатками, едва заметную грудь, впалый живот, длинные руки и ноги с большими, широкими ступнями и ладонями. Ребра выпирали из-под тонкой желтой кожи. Мышцы походили на натянутые веревки.
Наевшись, Ли по привычке начал изучать себя перед зеркалом. Шел четвертый день беременности, и его животуже округлился. Ферменты слюны Ли запустили механизм деторождения, и бактерии быстро делали свое дело, формируя плод. Все, что нужно Ли, это усиленно питаться — и через девять дней можно будет рожать через развязавшийся пупок.
