Мария почувствовала, что по ее ногам потянуло холодом. Майор Санчес быстро обернулся. У приоткрытых дверей стоял Генерал.
Однажды Ванглен плавал на поверхности неба, глядя на бесконечно близкие горы далеко вверху. На земле наступила осень, и множество разноцветных листьев бесшумно взлетали вниз и падали вверх, растворяясь в воздухе, так что даже здесь, над облаками, чувствовалась пряная горечь. Ванглен различал вверху каждый камешек и каждую травинку атмосферного явления земли. Он глядел на эту красоту, не дыша.
Еще раз пробежав в уме ряд основных уравнений теории невероятности существования этого мира, Ванглен вновь заинтересовался феноменом формы. Форма в явном виде существовала лишь как частный случай бесформенности. Бесформенность же в абсолюте вычислялась в виде субстанции, поведение и свойства которой описывались системой уравнений с предельными константами. При определенном значении этих констант субстанция превращалась в аморфную материю, из которой состоял этот мир. При других значениях она вырождалась в вещество с ограниченным количеством агрегатных состояний. Их могло быть сколь угодно много. В субстанции были возможны любые константы, любые формы и идеи, и он сам, Ванглен, чувствовал себя всего лишь одной из бесчисленных идей любви и света, в центре которой, где-то высоко под землей, пылало незримое солнце Антарктиды.
Поиграв формулами еще немного, Ванглен через некоторое время нащупал одно интересное свойство субстанции — зыбучесть. Путем квантовой диффузии она поглощала в себя все, кроме формы.
Собственно говоря, ничего, кроме форм, вокруг и не было. Все вокруг было лишь видимостью, субстанцией, оформленной тем или иным образом. Только теперь Ванглен понял, почему горы до сих пор не рухнули вверх и почему люди не превращаются разом в прах и запах. На самом деле они растворены в субстанции. От них осталась лишь форма, видимость. Ванглен мог поднять любой из камней и заставить его двигаться сквозь субстанцию, если только камень был не слишком велик и у Ванглена хватало сил преодолеть его субстанциальную инертность, нарушить квантово-термодинамическое равновесие, гармонию, в которой камень находился с окружающей средой. Но, даже двигая камень, Ванглен ничего не двигал на самом деле. Просто форма камня диффузировала сквозь субстанцию благодаря ее абсолютной зыбучести. Проблема была в том, что Ванглен не мог стать лишь неподвижной формой, чтобы войти в термодинамическое равновесие со средой. Даже когда он спал, не дыша, в нем билось сердце, пульсировала кровь и текли сны. Нужно было умереть, чтобы оказаться за облаками. Но Ванглен не мог умереть. Для него не существовало разницы между жизнью и смертью.
«Я уже сто лет как не в армии, а каждый день просыпаюсь, словно по тревоге. Мы все в опасности. В величайшей опасности! Много лет я веду свое расследование. Иногда мне кажется, что я не выдержу этого напряжения. Мне никто не верит. Надо мной все смеются. Но я точно знаю: пришельцы существуют. Они здесь. Они ничем от нас не отличаются. Но они — не мы. Надо мной смеялись, когда я служил в армии. Надо мной продолжают смеяться и сейчас. Иногда я чувствую себя чужим на собственной планете. Донна Молина называет меня параноиком. Сперва я думал, что она тоже из них. Одно время мне даже казалось, что она среди них главная, и мне пришлось жениться на ней, чтобы убедиться, что это не так. Просто баба с придурью. Хотя и о ней мне кое-что известно. Они лишь притворяется, что выполняет свой долг. На самом деле она и вправду любит.
Но Мария… Она даже не желает притворяться. Я ни разу не видел, чтобы она занималась женской борьбой, хотя живет рядом с донной Молиной, чемпионкой в этом спорте. Две женщины, сойдясь, как правило, начинают бороться друг с другом и елозятся до полного удовлетворения. Можно сказать, что это наш национальный вид спорта. На нем построена вся воспитательная работа. И в армии, и на Стадионе. Иногда даже непонятно, почему эта борьба называется женской, потому что мужчины занимаются ею не менее охотно. А женщины так любят ее, что иногда начинают бороться сами с собой в отсутствие достойной соперницы. Но я ни разу не видел, чтобы этим занималась Мария. И я ни разу не видел, хотя следил за ней очень внимательно, не спускал с нее глаз, — но я ни разу не видел, чтобы она принимала таблетки. Отец Донато называет ее неземной. Так оно и есть, хотя и не совсем в том смысле, который вкладывает в эти слова святой отец. Каждый отец — святой. Кажется, это сказал Генерал. Отец Донато не более свят, чем любой из нас. И он совсем не безгрешен в суждениях. Я не утверждаю, что Мария свалилась к нам с неба, но жизнь на Земле без таблеток невозможна. Чистых людей не бывает. Отец Донато волен называть это чудом. Но я не верю в чудеса. Хотя иногда, глядя на Марию, и я начинаю верить в потусторонние силы.
