Еще до того, как порочная мысль шевельнется в моей душе, я уже готов к встрече с ней. Я во всеоружии. Я продумываю в мельчайших деталях и самым тщательным образом анализирую самые темные побуждения еще до того, как они во мне на самом деле возникнут. Поэтому ни одно из них, каким бы диким и безумным оно ни показалось, ни разу не захватило меня врасплох. Используя личный опыт, я научился помогать другим людям, изобличая в них все самое темное, открывая им глаза на мрак собственных душ. Ни одна святоша еще не уходила от меня без чувства глубочайшего потрясения тем, что я открыл ей. Каждый день я читаю своей страждущей пастве главы из армейского Устава. Но я чувствую, что могу прибавить что-то и от себя. Литература под запретом, и то, что я делаю по ночам, это преступление, но для меня уже давно не существует ничего преступного, и я пишу по ночам книгу, по сравнению с которой Устав — святое писание. Но я предан своему делу не только словом, но и делом. Священник обязан служить образцом для паствы. Само удовольствие я превратил в долг, в ежечасный подвиг. Так много блаженных женщин нуждаются в моей помощи. Все мужчины — в армии, нас здесь всего дюжина потрепанных ветеранов на весь квартал, и на паперти приходской церкви всегда толпятся несколько одержимых страдалиц, которые, целуя следы моих ног на ступенях, ползут за мной, на коленях моля меня о милости. И я никому не отказываю в утешении. Наш мир — тварный. Он не возник сам по себе. Святая вера во всесилии Божьем и в первородной правоте всего сущего всегда поддерживала меня! Но ныне… Ныне моя вера поколеблена. И виной тому — Мария! Она не ходит в церковь. Я ни разу не благословлял ее грехов. Но когда я вижу ее строгие серые глаза, то ко мне невольно закрадывается крамольная, дикая мысль: а вдруг и на Земле есть место для неземного? Вдруг истинное блаженство — это что-то совсем другое?»
— Мария! Мария Тремендос! Можно, я буду звать тебя так? Потрясающая Мария! — майор Санчес сидел за бесконечным дубовым столом, края которого скрывались где-то в полумраке. За его спиной косо нависал огромный портрет Генерала в белом кителе и, несмотря на свой властнопростецкий тон, майор казался совсем ребенком рядом с этим столом и портретом. Если бы не форма, над ним можно было даже посмеяться, настолько потешным был его вид: маленький, лысый, толстый человечек с красным носом-пуговкой. В кабинете царили сумерки, и, чтобы Мария лучше видела его, майор зажег и направил на себя настольную лампу, еще разительнее высветившую резкими, как надрезы, тенями сморщенное личико усохшего эмбриона с усиками.
Кондиционеры, как всегда, не работали из-за пыльцы и лепестков, и, несмотря на распахнутые настежь окна, в кабинете было темно и душно. Весь фасад дворца закрывал огромный портрет Генерала, и в распахнутом окне виднелся лишь маленький фрагмент какой-то его гигантской черты: не то бровь, не то ноздря, не то глаз. Мария едва различала многочисленные орудия пыток на стенах: плетки, ремни, цепи, удавки, кожаные маски, мотки веревки, ошейники, намордники, кляпы. Вдоль стен стояли жутковатого вида верстаки и станины. Майор весь взмок. Его лицо выпукло блестело в свете лампы. Руки на столе напоминали два куска распаренного мяса. Мария сидела в наручниках на табурете посреди кабинета. Майор надел на нее солнечные очки, чтобы не видеть ее глаз.
— Так и будешь молчать? — продолжал майор, отирая испарину со своего младенческого личика. — Значит, ты из тех, кто любит молчать. Кто не говорит ни «да», ни «нет». Но тогда тебе нужно хорошенько уяснить: сейчас, Мария, ты находишься в Особом отделе, а это такое место, где тебе придется сказать «да». Или «нет». Мне все равно, что ты скажешь. Главное, чтобы ты ответила. Ты знаешь, что не отвечать на любовь в нашей стране — это преступление, а не наказание, и если ты из тех, кто любит мучить, то ты попала по адресу. Но любовь Особого отдела — это особая любовь, и она не может остаться безответной. Я могу заставить тебя кричать мне «Да, да, да!» или «Нет, нет, нет!». Но мне нужно от тебя чистосердечное признание. Чистосердечное признание в любви. Не превращай любовь в пытку. Любовь может быть зла, поверь мне. Но я сделаю так, что все муки любви покажутся тебе раем. Я перевидал здесь много таких, как ты. И не надо считать меня зверем. Думаешь, я делаю все это лишь для собственного удовольствия? Я уже давно получаю удовольствие чисто механически. Это не очень сложные механизмы, поверь мне. Вон они, стоят в углу. Я могу пустить их в ход, а могу обойтись без их помощи, стоит тебе лишь попросить меня не делать этого. Скажи же что-нибудь! Ответь мне! Не бойся, я все равно призову тебя к ответу! Наручники — это лишь для того, чтобы ты чувствовала себя свободнее.
Майор достал из ящика стола стеклянную банку, высыпал из нее на ладонь пригоршню таблеток и разом кинул их в рот, преувеличенно смакуя несуществующий вкус. Он нарочно не спрятал банку обратно в ящик, а оставил ее на пустом столе, прямо под лампой, чтобы содержимое хорошо было видно в свете лампы.
