В углу двора размазанным в измороси светом тускло горит желтая лампочка над спуском в «Поворот». Это подвал, бывший красный уголок, в котором до перестройки собирались ветераны-партаппаратчики и играли в свои стариковские партийные игры: вызывали на ковер управдома-татарина («Партбилет на стол!»), принимали резолюции по озеленению двора, составляли петиции в поддержку гнобимых иностранных коммунистов («Свободу Луису Корвалану!»), писали наверх доносы («Общественность найдет управу!») на дворовых гитаристов и непочтительных соседей, пили тайком от вздорных номенклатурных жен водку и дребезжаще исполняли «Варшавянку». Они занимались всей этой хуйней до конца восьмидесятых, пока не надоели всем хуже горькой редьки (а в особенности управдому-татарину, ставшему к тому времени начальником РЭУ и прямым потомком Чингисхана) и тут на радость новым районным властям откуда ни возьмись появился Юрий Митрофанович Алферов, который, не требуя ни копейки денег из жилых фондов, предложил организовать в подвале бесплатную детскую театрально-музыкальную студию, да еще и платить за аренду, с тем чтобы проводить там по вечерам бардовские концерты. Это было в духе времени, и ответственные работники немедля подписали с Алферовым договор, с великолепным равнодушием будущих рыночников и взяточников проигнорировав посыпавшиеся на них возмущенные петиции и грозные протесты членов ветеранской организации дома № 13, суливших чиновникам грядущие суровые кары вплоть до Колымы и расстрела… Подвал был облезл, вонюч и засявкан, но Алферов с по-перестроечному восторженными соратниками-бессребрениками отмыл его, отчистил, завез всю необходимую аппаратуру и затеял ремонт, по окончании которого действительно устроил там детскую театральную студию и в небольшом зале, где прежде раз в неделю гневно клеймили американский имперьялизм и раздавались проклятия в адрес волосатой молодежи, начали выступать барды, что до крайности удивило руководство, уже готовое закрыть глаза на стрип-бар с девочками или какой-нибудь клуб анусофилов под названием «Прямая кишка». Алферов был до такой степени толерантен, что даже оставил у входа бюст Ленина, ибо ветераны, несмотря ни на что, не оставляли подвал своим вниманием и частенько забредали туда, чтобы окинуть детище демократии суровым взглядом из-под косматых партийных бровей и побрюзжать в свое удовольствие («Иногда они возвращаются». Стивен Кинг). И, глядя на них, с молчаливого согласия абстинента Алферова надменно распивающих свои якобы фронтовые двести граммов, я вдруг понял однажды, что Россия — Страна Ветеранов, что у нас всегда будут ветераны чего-нибудь: после советских появятся афганские, потом чеченские, ветераны защиты Белого дома, штурма Белого дома, ветераны партийного строительства Единой России, ЛДПР, СПС, КПРФ и «Яблока», ветераны всего, чего только можно, погрязшие в своем ветеранстве как в болоте и не дающие выбраться оттуда остальным, потому что они всю свою жизнь обустраивали это болото для всех нас и одним им в нем барахтаться западло, а потому они до скончания веков будут водить расцвеченные флагами хороводы вокруг каких-нибудь памятников, служить напоминанием о наших горьких победах и неоднозначных свершениях и живым укором нашим внукам, очередным молодым реформаторам, если они решатся наконец закопать мощи Ильича (которые, как окажется, уже полвека как из папье-маше), узаконить проституцию (что низвергнет в пучину нищеты и отчаяния несколько миллионов борющихся с ней милиционеров) и легализировать марихуану (эта легализация, произведенная практически одновременно с Америкой, через двадцать лет после остальных государств — членов ООН, ибо Россия и США и тогда останутся двумя самыми ханжескими странами в мире, станет единственно действенной панацеей от повального пьянства, но окончательно разорит нашу державу, где водка к тому времени останется единственной ликвидной отечественной продукцией), чтобы за год до падения гигантского астероида превратить Россию из Страны Мемориалов в хотя бы отдаленное подобие Голландии, как то завещал нам Великий Петр…
Вода хлюпает у меня в ботинках, когда мы спускаемся по ступенькам, и я с отчаянием думаю, что теперь точно заболею. Простужусь и заболею. И все это за триста рублей. Проклятие!.. Ступени мокрые и скользкие, Вера зачем-то опять взяла меня под руку, и если она, по своему женскому обыкновению, сейчас навернется, то вниз покатимся мы оба, а тут лестница — костей не соберешь… Только этого мне не хватало. Я покрепче прижимаю Веру, что тотчас придает ее движениям неуместную игривость, и осторожно спускаю ее к двери. Тяжелая, обитая черным дерматином дверь. Пока еще никем не исполосованная. Я с трудом открываю ее и нас обдает жаркой духотой присутствия множества надышавших людей. После промозглой улицы это даже приятно. Невнятный шум, среди которого смутно различимы песня и громкий говор со стороны буфета, встречает нас.
— Кажется, концерт уже начался, — испуганным полушепотом говорит Вера.
