Возле этих речушек на бережку лодочники и останавливались отдохнуть физически, готовясь на время стать лямщиками — при низкой воде пару километров гружёные илимки нужно было тянуть вверх по реке. Во время войны, да и после неё, в сороковые годы прошлого столетия, в бригадах числилось много женщин, которые старались даже временный лагерь обустроить основательней, уютней. Они организовывались на Перекуре, с женской мудростью не желая соседствовать с шумными и беспокойными под градусом мужиками. Эти разбивали свой лагерь напротив, на Пьяном.
На старых картах место отмечено, как займка Шаманское, на новых его вообще нет, даже отметка «нежил.» отсутствует... Люди в этой точке обосновывались и бросали, снова приходили и опять покидали место, за годы многие попробовали зацепиться. Одно время заимку использовали промысловики, потом она сгорела, в девяностых годах новую избушку строила перебравшаяся сюда с Дубчеса небольшая семья старообрядцев-беспоповцев, сохранивших старое название жилья. Они традиции уважают, и в такой преемственности ничего зазорного не видят.
— Егеря где?
— В избушке трупы, внутри там и лежат с самого обнаружения, — ответил мне механик. — Или уже не лежат.
— Что, и ты загадками заговорил? — повысил я голос.
— Связать заколдованного! — опять предложил Санька.
— Брысь! Тела целые? Стоп, я не понял, а как же их медведи не разобрали по косточкам и тряпочкам?
— Там щеколда двусторонняя с секретом, можно открыть-закрыть с любой стороны. Незаметная прорезь для открытия снаружи и фиксирующий штифт изнутри, встречаются такие системы. Не хочешь, чтобы вошёл кто, фиксируй изнутри. А дверь всегда надёжно закрыта.
— Ясно... Фотографий, как я понял, он не делал.
— Куда уж там…
— На карте указал точное место?
— Ага, кроки накидал, вот, смотри.
— Что такое кроки? — Василиев тут же сунул нос между нами.
— Схема простейшая, рукописная, неуч, как ты ЕГЭ в школе сдаешь? — Мозолевский легко щёлкнул любопытного по кончику носа.
Самое хреновое заключается в том, что промысловик, как он уверяет, о произошедшем на заимке толком ни черта не помнит, и стоит на этом твёрдо. Вертолёт сгоревший, мол, видел, тела тоже, оружие при них. А дальше — замок.
Вздохнув, я огляделся.
Птиц нет, не даёт мне это покоя. Плохо, не люблю, когда птицы отсутствуют. Я с ними всегда общий язык нахожу, кормлю, разговариваю, даже развлекаю, дружу, можно сказать, как с кошками. А они мне помогают.
И в целом, мертвенно как-то вокруг, это настораживает. Обычно прибрежный, а не матёрый таёжный лес — а здесь он постепенно наступает на бывшее жильё — полон жизни: треск, чириканье, мявканье, писк, ворчание, шуршание… Над вымершей фактории стояла тишина, звенящая, неприятная. Если ушибленный чем-то Шведов действительно что-то там собирает на стол, готовит-режет снедь, а не медитирует истуканом в зеркало или на угол дома, то делает он это совершенно бесшумно, молодец.
— Саша, ступай-ка ты к метеостанции, осмотрись, а потом пройдись по посёлку, нежно, со слухом, может, и заметишь полезное. Не боишься?
— Ещё чего! — возмущённый пацан скинул с плеча «Ремингтон».
Механик дождался, когда Сашок отойдёт, секунду подумал о чём-то и изрек:
— С нами он идти туда напрочь отказывается.
— Отказывается? Не понос, так золотуха… Мозги у него совсем закоптились. Неужели он настолько испугался?
Мозолевский сжал губы, покачал головой и почему-то вытер пот со лба. А мне всё постоянно мерещилось, что со стороны леса, подступающего к фактории с севера, из-за еловых стволов за нами, как и недавно на стоянке, следит жутковатый звериный или ещё чей-то глаз, тщательно выбирающий момент для нападения. Повернувшись, я заметил, что и Михаил, как бы небрежненько, но очень внимательно оглядывает тайгу за избой, правой рукой сжимая погон СКС.
— Что, тоже показалось? — натужно усмехнулся я.
— Покажется тут, — прошипел сквозь зубы механик и перекрестился.
Я пожал плечами и последовал его примеру.
Промысловики — люди более, чем тёртые. Перетёртые и слепившие себя заново, они в своём очень непростом ремесле много, чего повидали, ко всему привычны, и напугать их до такой степени очень, очень трудно.
— Что же там творится, на Шаманской? — вырвалось у меня. Ответа от механика, впрочем, я не ожидал. — Названьице бесовское.
— Идёт, — предупредил механик.
— Ща я у этого тетерева спрошу, — пообещал я зловеще.
— Не прессуй его, командир.
— Да ладно… Он внутренне стойкий, вон, какой двор отгрохал.
