— Безусловно, — кивнул он. — Вам можно позвонить в Москве?
— Нет. Мне просто некуда будет звонить, — объяснила она, сообразив, что ответ прозвучал слишком резко, а он совсем не заслужил такой неожиданной резкости.
Она сказала чистую правду: ее телефон остался в номере. Лола засунула его под подушку, второпях забыв даже выключить, и там он, наверное, разрывался сейчас от звона.
— Тогда, может быть, вы мне позвоните? Куда вам номер записать? Только не говорите, что так запомните, — предупредил Иван. — Я знаю, зачем это говорят — сам говорил неоднократно. Лучше запишу.
— Вот сюда.
Лола открыла сумку, достала мятую обертку от жвачки, которая случайно оказалась во внутреннем кармашке.
«Жалко мне, что ли? — подумала она. — Пусть записывает».
Номер был длинный — мобильный.
«Дома, значит, жена, — догадалась Лола. — Звонки от посторонних женщин нежелательны».
Да, собственно, ей и не было дела до его жены.
«Хватит с меня экзотики, — подумала она. — И любителей прекрасного тоже хватит. Хоть олигархов, хоть космонавтов — один черт».
— Шевардин Иван Леонидович, — прочитала она. — А меня зовут Елена Васильевна.
— Я думал, Лола, — удивился он.
— Сокращенно Лола. Но телефона все равно нет, так что это неважно.
— Жаль, — сказал он.
По его лицу было видно, что ему действительно жаль. Даже очень.
— Иван Леонидович, можно вас попросить? — спросила Лола.
— Можно! — оживился он.
— Если кто-нибудь вдруг станет вас обо мне расспрашивать, скажите, что последний раз видели меня за общим столом.
— Скажу, — кивнул Иван. — Лена… Лола… А деньги у вас есть? Вам же, наверное, на самолет надо, и до аэропорта еще… Аэропорт в Тивате, часа два ехать. Это я набиваюсь на продолжение знакомства, — торопливо объяснил он. — Вы же захотите вернуть мне деньги. Или давайте, я вас не до ворот, а до аэропорта провожу?
— Не беспокойтесь, я доберусь до аэропорта, — улыбнулась она. — Спасибо, Иван Леонидович. Знакомство с вами — одно из лучших в моей жизни. Но провожать меня не надо, даже до ворот. Я сама.
Лола взяла сумку, кроссовки и, не оборачиваясь, пошла по пляжу босиком — к крепостной стене, от которой начинался перешеек, соединяющий остров с материком. Песок чуть-чуть скользил под ногами, и, может быть, в нем была бирюза, голубая и зеленая. И это было красиво.
Как только она об этом подумала, песок погладил ее ступни так же доверчиво, как когда-то на Кафирнигане. Хотя это был совсем другой песок.
— Совсем ты, хлопче, с глузду зъихав! — Тарас Григорьевич перешел на украинский — наверное, от волнения. — А если б не понадобилось тому дехканину в Калаихум, а если б ишак над тобой не встал? Ушел бы на тот свет, ни за что б молодую жизнь отдал!
От последних слов Василий вздрогнул.
— Хоть про это не напоминайте, — мрачно сказал он. Отдать жизнь из-за того, что над тобой, замерзающим, не остановился ишак, было бы, конечно, глупо и стыдно. Но разве не сплошной глупостью и стыдом была теперь сама его жизнь? Вот здесь, в тыловом городе, где время остановилось, превратившись в две мысли — о войне и о Елене… Обе эти мысли были безысходны. Война и Елена были отделены от него одинаково; то, что между ним и войной лежали пространства огромной страны, а между ним и Еленой — непроходимые от снега горные дороги, ничего не значило.
Умом он понимал, что его решение идти пешком из Калаихума, до которого он добрался на редких попутках, к золотому руднику было ни чем иным, как непристойным мальчишеством. Но ничего не мог с собой поделать: расстояние, отделявшее его от Елены, было все-таки преодолимо. Если бы преодолимо было расстояние, отделявшее его от фронта, он ушел бы и туда. Но бежать на фронт он не мог. Даже не потому, что это было бы по-мальчишески глупо, а потому что быстро кончилось бы трибуналом: геологическая разведка урановых руд считалась воинской службой, и бросить ее по собственному желанию было невозможно. А дойти пешком до горной базы Памирской экспедиции было все-таки возможно, хотя бы физически. Во всяком случае, ему так казалось.
Но оказалось, что невозможно и это.
Василий понял, что замерзает, когда ему стало тепло. Вернее, когда все ему стало безразлично… Ледяной ветер перестал пронизывать до нутра; он уже не чувствовал его каждой косточкой, а только слышал его вой и в этом вое — позваниванье мелких льдинок. Стылое онемение как будто бы растворилось и исчезло где-то внутри, сменившись медленным теплом. Ноги еще двигались, но, взглянув на них спокойным, словно со стороны, взглядом, Василий понял, что двигаются они на" месте — просто скользят по выступающим из-под снега одиноким камням, которые он считал дорогой. А потом и скользить перестали — колени подогнулись, и, испытывая одновременно облегчение от того, что можно наконец отдохнуть, и стыд за это облегчение, Василий упал на снег.
