— Как вы могли допустить, чтобы она ради вас… — Он начал говорить внятно, медленно, но потом все же сбился. Невозможно было обозначить словами ту ненависть, которую он чувствовал к этому человеку! — Как вы могли позволить, чтобы она вас спасала такой ценой?! — Он наконец нашел слова, но ярость не стала меньше от того, что он бросил их в ненавистное лицо.
— Вася… — бледнея, сказал Делагард. — Вы еще так молоды, вам этого не понять. Ведь я старик. Что я мог? А Люша была сильной женщиной и сама принимала решения.
Он объяснил все так понятно, и, главное, так просто произнес это «была» — сразу, еще получаса не прошло, еще невозможно было поверить в это слово, — что Василий спрятал руки за спину и сжал кулаки: только тоненькая, легко преодолимая черта отделяла его от удара.
— Старик?.. — хрипло выговорил он. — Какая разница, старик или молодой? Вы мужчина — и вы могли купить свое благополучие, да хоть бы и жизнь, такой ценой?! Вы что, считали, она с этим гадом по большой любви живет? И теперь… Она ведь из-за вас стала думать, что все такие — что всех она оберегать должна, защищать, и меня тоже!.. Ведь поэтому все случилось! Она даже не поняла, что я другой, ей это даже в голову не пришло! — в отчаянии выкрикнул он.
— Василий Константинович… — Делагард побледнел еще больше, губы у него посинели. — Клянусь сам, я не предполагал, что для нее так мучительно замужество. Да, это был мезальянс, и она не любила супруга, но она была ровна, спокойна, она… Позовите врача, — вдруг хрипло проговорил он. — Пожалуйста, врача!
Голова Клавдия Юльевича глухо стукнулась о стену, он стал заваливаться на бок.
«Да что же я наделал-то!» — Василий почувствовал, что на него словно вылилось ведро холодной воды.
Он подхватил Делагарда подмышки и усадил на лавку. Ярость сменилась в его душе брезгливой жалостью.
— Сейчас позову. — Язык шевельнулся во рту тяжело, неловко. — Здесь много врачей, вам сейчас помогут.
Когда он вышел из госпиталя, был уже вечер. Выписали его быстро — бумаг почти не потребовалось, ведь он не отправлялся после выписки на фронт, — но он не мог уйти, пока заведующий терапией не сказал, что все кончилось и с Делагардом тоже.
— Что ж, может, и к лучшему, — спокойно добавил заведующий. Да и отчего бы он, наглядевшийся за полгода войны, как умирают молодые, полные сил мужчины, стал слишком переживать из-за смерти старика? — Чего ему маяться, одинокому? Еще, правда, не старый был, шестидесяти не исполнилось. Если б не второй инфаркт, жил бы да жил. Ну, видно, не судьба.
Эти слова прозвучали для Василия как приговор. Он чувствовал себя орудием судьбы, убившей Делагарда, и жить с этим было невозможно. Да и не хотелось ему жить.
Он вышел на улицу. Ветер почти утих, снег едва белел под голыми чинарами — его выпало совсем мало, и он редкими клочьями лежал только вокруг гладких пятнистых столов. Василий вспомнил, как они стояли с Еленой под такой вот старой чинарой, и она коснулась рукою его щеки, и рука у нее была — как лист, упавший с дерева. И какая горячая была у нее рука, когда она в последний раз сжала его руку, — это тоже вспомнил. Жить со всем этим было нельзя — со страшным горем ее смерти, и с его виной за смерть ее отца, и с неизбывным одиночеством.
Василий ожидающе прислушался к тому, как бьется в груди сердце. Он уже понял, что те болезненные вспышки, от которых занималось дыхание, не происходят извне, а возникают внутри, в самом сердце. И, может быть, они как-нибудь прервали бы его жизнь — прямо сейчас, поскорее?
Но сейчас никаких вспышек не было — только страшная, бесконечная тоска. И прервать эту тоску не могло ничто.
— Василий-ака… — вдруг услышал он.
Василий обернулся, не понимая, кому принадлежит этот голос, едва слышный даже в тишине. Фонарей на улице не было, горела только лампочка над госпитальным крыльцом. И в почти не существующем свете этой лампочки он разглядел маленькую фигурку. Он сразу понял, что это женщина, хотя на ней был мужской ватный халат, а на голове было накручено что-то бесформенное.
— Василий-ака, — повторила она, — Люша мертвый? Она произнесла эти жуткие слова не спокойно, а как-то…
сурово. И по этому суровому голосу Василий наконец догадался, кто она.
— Да, — сказал он. — И отец ее тоже. Иди сюда, Манзура. Она подошла, взглянула исподлобья большими и длинными, как неочищенный миндаль, глазами и спросила:
— Ты сам видел?
— Да. Что-то она про тебя… Она тебе кольцо велела передать, — вспомнил он.
Как странно было, что он мог говорить вот так: да, мертвая, отец, кольцо… Но рядом с суровой девочкой это почему-то не казалось странным.
Он расстегнул бараний полушубок и достал кольцо из нагрудного кармана рубашки. Оно последний раз сверкнуло у него на ладони серебром, мелькнуло горной бирюзой.
— Вот. — Василий протянул кольцо девочке и тут же вспомнил, о чем еще просила Елена. — Ты как сюда попала? И куда ты теперь? — — спросил он.
— С Люшей приехал. Не знаю.
Она ответила на оба его вопроса со старательностью человека, который с трудом эти вопросы понял.
