— Конечно, — кивнула Лида. — Рон счастлив, что у него будет дочка. А я ему потом еще сына рожу, — добавила она, явно стараясь уязвить мужа. — У них же там не бабы, а черт знает что. Я его однажды обедом накормила, так он обалдел просто. Ты что, спрашивает, каждый будний день готовишь такой стол?! Нет, говорю, борщ не каждый день, иногда куриную лапшу. Или фасолевый суп — тот на говяжьем бульоне. Ну, второе, конечно, всегда. А компот Инка не любит, я почти не делаю, это я сегодня для тебя расстаралась, Ронни, малиновый сварила. С бывшей-то женой они даже по воскресеньям в «Макдоналдсе» обедали. А ребенка она не хотела, потому что у нее карьера. Ближе к пенсии собиралась в Африку съездить, сиротку черномазого усыновить. Конечно, он нормальную женщину сразу оценил! А для тебя мне даже сардельки уже готовить не…
— Инна хочет ехать? — перебил Иван.
— А ты как думаешь? — пожала плечами Лида. — В космос, что ли, она хочет летать? Нормальная девка, не в папу пошла.
Хотя он сам только что думал о дочке почти такими же словами — что она нормальная, как все, и пошла не в него, — Лидины слова все-таки отдались в нем какой-то неожиданной болью; он заставил себя не думать об Инне. Конечно, ей будет лучше в Америке. Потому что… Да по всему ей будет там лучше! Ему и самому, может, было бы лучше в Америке, если бы ему могло быть хорошо хоть где-нибудь на Земле. Но ему было хорошо только в космосе и в детстве. Детство кончилось, значит, теперь только в космосе.
— Подай на развод сама, а? — попросил он. — И скажи, когда прийти. Я приду.
— А я уже подала, — сообщила Лида. — Пока ты в Черногории восстанавливался. Через неделю, наверное, вызовут. Говорят, осенью мало разводятся, очередь небольшая.
Шевардин не понял, как связано количество разводов со временем года — что это, род сезонного обострения? — но расспрашивать об этом не стал.
— Я поеду, — сказал он, застегивая куртку. — Позвони, скажи, куда прийти. И вообще, что от меня нужно.
— Я тебя когда-то любила, — вдруг сказала Лида. — Дух захватывало, так любила. А ты меня обманул, Шевардин. И любовь мою грубо растоптал.
Она говорила правду. Ее правда — про грубо растоптанную любовь — звучала, может быть, пошло, но от этого не переставала быть правдой. Иван отвел глаза от ее прекрасных глаз и вышел из кухни.
Он здесь вырос, он был здесь счастлив, и именно поэтому он не любил сюда приезжать.
В одну и ту же реку войти невозможно даже дважды, а в один и тот же двор — пожалуйста, хоть сто раз. Только вот контраст между ним, мальчишкой со сверкающими глазами, который когда-то вбегал в этот двор после школы, предвкушая, что еще успеет сотворить за длинный-длинный, уже свободный от уроков день, и между ним теперешним — вот этим не слишком молодым мужчиной, который осторожно, чтобы не поцарапать, втискивает машину на свободное местечко у мусорного контейнера и медленно поднимается по широкой лестнице парадного к себе на второй этаж, и никакого блеска в его глазах нет, — этот контраст был таким разительным, что осознавать его в каждый приезд сюда было нелегко.
Но теперь, пожалуй, надо было просто не обращать на все это внимания. Потому что придется, наверное, перебраться пока в пустую родительскую квартиру, и неизвестно, на сколько: подала Лида только на развод или уже и на визу, Иван не знал.
Когда ему было десять лет, папа рассказал, что они живут в той самой квартире, в которой много лет назад умер архитектор Шехтель. Ваня, конечно, понятия не имел о том, кто это такой, и тогда папа повел его по Тверскому бульвару к Никитским воротам и показал дом, который был так бесспорно, так утонченно красив, что не почувствовать этого было невозможно. Ваня и почувствовал это сразу, и дом сразу поразил его воображение. Он даже удивился: как это раньше его не замечал, ведь сто раз проходил мимо, когда гулял с мамой!
— Видишь, над входом цветы? — Папа кивнул на тонкий, словно одним движением сделанный рисунок. — Это ирисы. Их в начале века очень любили. Видимо, потому что увядание чувствуется в них сразу же, как только они зацветают. А внутри там есть лестница, похожая на волну.
— Это Шехтеля дом? — спросил Ваня.
— Это был дом купца Рябушинского. Шехтель его построил. И еще Ярославский вокзал, и многое другое. А его дом у него после революции отобрали, как, впрочем, и у Рябушинского. И поселили Шехтеля в коммуналку, которая тогда была в нашей квартире.
— Почему? — не понял Ваня.
— Потому что к власти тогда пришли люди, для которых слово «порядочность» было пустым звуком. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше.
— Что порядочность — не пустой звук? — уточнил Ваня. Папа улыбнулся.
— Ты убираешь звенья из цепочки. Но, в общем, да. Если, увидев построенный Шехтелем дом, ты поймешь именно это, я буду рад.
