Он был невысок ростом, но мама была еще меньше, и сверху ему было видно, что голова у нее совсем седая; раньше он этого почему-то не замечал.
– Все-таки мы долго жили вместе, Ванечка, – подняв на него глаза, вдруг сказала мама. – Любви не было, это правда, но было же что-то… Какая-то связь. Я даже не знаю, как она называется. Но вот теперь она разорвалась, и я… Ничего, это пройдет, скоро пройдет.
Она торопливо вытерла глаза.
Это не прошло скоро. Это не прошло вообще никогда. Осенью мама умерла от рака груди. Врач объяснил, что болезнь сожрала ее мгновенно и что в этом смысле ей повезло.
– Почти и не мучилась, – сказал он с таким спокойствием, от которого у Ивана мороз прошел по коже. – Быстро как сгорела, даже удивительно. Обычно это длится дольше.
Через три месяца папина жена родила мертвую девочку, а еще через три месяца Леонид Иванович зашел к сыну – Иван остался теперь один в огромной профессорской квартире папиного отца, – чтобы отметить полгода маминой смерти, и, выйдя вечером, упал на пороге подъезда. Его заметил Сергей Ермолов, парень из соседнего дома, он и вызвал «Скорую». Вернее, не вызвал, а остановил, выбежав на проезжую часть. Но сделать ничего не удалось: папа умер сразу – от инфаркта.
Иван тоже не знал, как называлась связь, которая была между его родителями. Но она была – он чувствовал ее так ясно, словно она трепетала в воздухе пустой комнаты. Уже ушли все, кто приходил на девятый день после папиной смерти, – соседка тетя Тоня, мама Сережи Ермолова, приготовила все для поминок, потом все убрала и ушла последней, – а она, эта связь, или, может быть, она называлась как-то иначе, никуда не уходила. Она билась о стены и об оконное стекло, не зная, куда ей деваться, потому что людей, между которыми она когда-то возникла, больше не было.
Иван сидел один в темноте, и его от макушки до пяток пронизывало что-то такое, чего он не испытывал никогда. И вдруг он догадался, что с ним происходит, и даже вспомнил, как это называется! Мама как-то рассказывала ему, что такое ощущение – конечности жизни и неизбежности смерти – испытал однажды ночью Толстой. И что с тех пор, как он описал это чувство, оно называется «арзамасский ужас», потому что настигло Толстого в городке Арзамасе, куда он приехал по каким-то делам. Мама знала много таких вещей – она ведь преподавала литературу. Может быть, сама она никогда ничего такого и не испытывала, просто рассказывала сыну биографию Толстого, когда тот проходил в школе «Детство». Но Иван-то почувствовал это сейчас, почувствовал не только душой, но и всем телом – ужас этот вошел в его тело так же сильно, как прежде входила чувственная сладость!..
Весь дрожа, на ходу натягивая куртку и не попадая в рукава, он выскочил из дома. У подъезда стоял Сергей Ермолов и курил.
– Может, к нам пойдем? – спросил он – так, как будто специально ждал здесь Ивана. – Анюта, наверное, Матвея уложила уже, посидим.
– П-пойдем… – стуча зубами, пробормотал Иван.
Они с Сергеем Ермоловым никогда особенно не дружили, потому что десять лет разницы – это было очень много. Теперь Сергею было двадцать семь, к тому же он рано женился, и у него сразу родился сын, а после университета ему на два года пришлось уйти в армию лейтенантом, а теперь он учился в аспирантуре… В общем, у него была уже совсем взрослая жизнь, и Иван с ним поэтому только здоровался.
И в квартире Ермоловых он оказался впервые, хотя они с Сергеем всю жизнь прожили в соседних домах.
Сидели на кухне – очень большой, как все кухни старых домов, с дверью черного хода и с еще одной запертой дверью, за которой, Сергей сказал, была редакция какого-то журнала. Пили, не чокаясь и не пьянея, курили, зажигая одну сигарету от другой.
Потом на кухню вошла Сергеева жена, которая, когда они пришли, укладывала ребенка, и сказала:
– Матюшка никак заснуть не мог. Бабушка его сегодня в цирк водила – перебрал впечатлений. Ванечка, я тебе постелила в кабинете. Ты сиди, сиди, сколько угодно. Но, как только спать захочешь, можешь сразу лечь.
Иван никогда не видел таких женщин, как эта Анюта. Ее трудно было назвать красивой – во всяком случае, ему нравились совсем другие женщины, более яркие, что ли. В Анюте ничего яркого не было – глаза у нее были серые, волосы русые и прямые, да и вся внешность была такая простая, что не поддавалась внятному обозначению.
«Ни в сказке сказать, ни пером описать», – вдруг подумал он.
