Они сидели в просторной гостиной на первом этаже. Диван и кресла были застелены потертыми персидскими коврами. Ковры были старые, как все в этом доме, но при этом совершенно не казалось, будто все здесь присыпано тусклой пылью, как страусиные перья на авангардных платьях. Наоборот, видно было, что каждый предмет знал множество прикосновений – ласковых, сердитых, страстных, печальных и обязательно живых. Бутылка с виски стояла на ломберном столике, в углы которого были вделаны медные блюдечки с вычеканенными на них монетками. За столиком давно уже не играли в карты, но он все равно был живой, как и все в этом доме.
– Я музыку поставлю? – спросила Бина. – Фадо. Слышала когда-нибудь?
– Не-а, – покачала головой Лола. – А что это, фадо?
– А страдания, – усмехнулась Бина. – Португальские жестокие романсы. Естественно, про любовь. Безоглядную и невозвратную.
Музыка, разлившаяся по комнате, действительно дышала безоглядностью и невозвратностью. Лола вспомнила, как запускала с папой самодельных воздушных змеев, как над горами за домом плыли по зеленому вечернему небу человеческие лица, которые они с папой на этих змеях нарисовали, – и сердце у нее сжалось. Хотя, конечно, томительный женский голос пел на непонятном языке совсем не про это.
– Почему на тебя только дерьмо может клюнуть? – повторила Бина, глядя, как, торопливо выпив, Лола морщится от резкого запаха виски. – Не обидишься?
– Не обижусь. Уж если на Кобольда не обижаюсь…
– И правильно, – кивнула Бина. – На обиженных воду возят. А на тебе хрена провезешь. А дерьмо клюет, потому что красивая ты слишком. Даже не то что красивая, а…
– Дорогостоящая, – вспомнила Лола. – Ты уже говорила.
– И это тоже. Но ты еще, знаешь… Ну, бывают бабы – только глянешь на нее, сразу понятно: на такой не женятся, с такой детей не заводят, такую только все мужики хотят, а некоторые имеют. Которым она сама даст или которые подсуетиться успеют, пока она не опомнилась. Вот как Кобольд с тобой. Обиделась? – спросила она, заметив, что по Лолиному лицу мелькнула тень.
– Да нет… – проговорила Лола. – А это… Это точно, Бин?
Она удивилась растерянности, прозвучавшей в собственном голосе.
– Точно. Уж ты прости, но точно. Если бы у тебя это не было написано на лбу аршинными буквами, я б тебе давно сказала: посылай Кобольда подальше, найдешь себе человека. А так… Не найдешь, Лолка. Конечно, бесхозная не останешься, живо подхватят. Но – шило на мыло, вот и все. Тебе это надо?
– Но вот ты же… – начала было Лола.
– На меня ты не равняйся, – оборвала ее Бина. – Я же! Такая я счастливая, прям обзавидуешься. Что ты в бизнесе не потонешь, если тебе в голову придет им заняться, это да: ты девушка со стержнем. Ну и что? За это такую цену надо заплатить, что врагу не пожелаю. Мужики, конечно, сволочи, но сейчас они тебя хотя бы хотят. Ты для них сейчас соблазнительный приз в жизненном соревновании. А станешь бизнесвумен, и будешь ты им конкурент и компаньон. А от этого, поверь мне, удавиться хочется, больше ничего. Потому что скука это, Лолка. Страшная скука. – Бинины глаза блеснули таким темным, таким бездонным мраком, что Лоле сделалось не по себе.
– Зря ты так про себя… Просто я ведь помоложе, вот они и смотрят, – пробормотала она.
– Возраст тут ни при чем. Они же, мужики, на раз вычисляют, кто есть кто. Сейчас ты где-нибудь в клубе сидишь, вот как сегодня, а на тебя все подряд пялятся и мечтают: как бы себе такую девочку отхватить. А на меня только мальчики-альфонсики глядят-прикидывают: сколько мне эта тетка заплатит, если я ночку на ней отработаю? Может, на содержание возьмет? Правда, Лолка, правда, – предупреждая ее возражения, поморщилась Бина. – И не сильно-то я об этом переживаю. Отпереживалась уже. И охотно его, альфонсика, беру. Ненадолго, правда, пока не обнаглеет. Так что Ромкины комплексы терпеть – это, поверь мне, не худший вариант.
– Объясни ты мне, какие комплексы? – спросила Лола. – Что из него вдруг полезло, почему? Мне страшно стало, Бин.
